43

Так что, допив кофе, я позвонила в колокольчик и велела явившейся с недовольным лицом Дуняше подать мне письменный прибор. Взяв перо, обмакнула в чернила и замерла.

Как писать человеку, который молча потворствовал убийцам жены?

Вежливо. Холодно. Бескомпромиссно.

Слова ложились на бумагу ровно, без единой помарки, словно писала не я, а кто-то другой, очень спокойный и очень далёкий от всего этого.

«Дорогой Мишель. На днях я беседовала с его величеством и узнала, что буду приглашена к герцогине Лейхтенбергской на музыкальный вечер. Буду рада, если вы пришлёте мне содержание за полгода, чтобы я могла предстать перед дочерью императора в достойном виде и не посрамить род Барятинских».

Вместо подписи я ограничилась инициалами. Не хотелось выписываться фамилией, от которой я стремилась избавиться.

Записку вручила Дуняше в незапечатанном конверте:

— Передай это князю Барятинскому и по возможности сделай так, чтобы он не узнал, где живу я. Его сиятельству графу Бенкендорфу точно не понравится, если князь устроит тут скандал.

Где остановился Мишель, я не знала, но была уверена: Дуняша с заданием справится. По крайней мере с первой его половиной.

В ответ девица потупилась, присела в книксене и пролепетала, что постарается всё исполнить. Но ни я, ни тётка её скромным видом не обманулись.

После отправки записки тётка ушла к себе, а я села писать письмо маменьке..

В первую очередь, конечно, поблагодарила за участие в моей судьбе, потом сообщила, что теперь живу у Елизаветы Ивановны, ожидая решения его величества. Про необходимость в деньгах умолчала, но упомянула потенциальное приглашение на вечер к герцогине.

Напоследок я поинтересовалась, нет ли запретов августейшей семьи на какой-нибудь фасон.

Вопрос совсем не праздный — я помнила, что император Павел, например, запрещал и модные платья с высокой талией, и многослойные жилеты, и шляпки в определённом стиле. Все запреты, конечно, обуславливались экономикой или политикой, но мне нельзя было попадать впросак и подставлять родню.

Это письмо я также не стала запечатывать — просто приказала заглянувшей на звонок горничной положить его на поднос для отправки. Наверняка текст скопируют для Третьего отделения, но это меня не беспокоило. Лишь бы доставили адресату.

Больше я никому писать не стала. Александру побоялась, помня, что он каким-то образом связан со Станиславом и любое неосторожное слово может стоить ей карьеры. Подруг Мари я не помнила, а тяжёлую шкатулку с письмами оставила в Неаполе. Вместе со всем, что принадлежало той, другой жизни.

После отправки писем я ещё немного посидела у окна, глядя на сад. На душе было странно — вроде бы свободна, а вроде бы и нет. Потом вздохнула, привела себя в порядок и спустилась вниз, к хозяйке.

Елизавета Ивановна сидела в уютной гостиной и рукодельничала. Я вежливо присела рядом, с платочком в пяльцах и шёлком в руках, и мы завели неспешную беседу о моде, общих знакомых и родственниках.

Сама я могла рассказать только о встрече с Леонилой, да ещё передать тётушке привет от графини Шиловской. Оказывается, дамы были знакомы, и я узнала немало интересного о молодых годах графини, а заодно кучу всяких «новостей» о малознакомых или вовсе неизвестных мне людях, от которых в памяти бедняжки Мари ничего не осталось.

Во время этой беседы выяснился ещё один нюанс — я путалась в именах, фамилиях и званиях. Сергей Голицын-старший и Сергей Голицын-младший, поручик и прапорщик, мадам и мадемуазель… В общем, тётушка удивлялась каждый раз, когда я уточняла непонятное мне.

— Но Мари, ты же лично знакома с Голицыными! Они приняты при дворе, а младший даже осмеливался просить твоей руки, пусть и в шутливой форме!

Я сделала грустное лицо и развела руками.

— Тётя, я так тяжело болела в Неаполе… Иногда мне кажется, что я ничего не помню. Даже тех, кого должна была знать с детства.

На самом деле, память Мари постепенно тускнела. Сохранившиеся в ней события и пережитые эмоции отходили в тень, заменяясь уже моими собственными. Люди, которые не оставили особого следа в её жизни, исчезли первыми, но я ничуть не жалела об этой потере.

Елизавета Ивановна понимающе кивнула и погладила меня по руке.

— Бедное дитя. Ничего, мы всё вспомним. Потихоньку.

Она пообещала рассказывать мне всё, что я позабыла.

А на следующий день к обеду приехала матушка. И снова во мне вспыхнули дочерние чувства, в которых моя собственная признательность тесно переплелась с тоскою Мари.

Княгиня Березина расцеловалась с тёткой, осмотрела меня со всех сторон и, убедившись, что я цела, стиснула в объятиях:

— Я рада, что аудиенция состоялась! — сказала она.

Тут я была с ней согласна.

— Его величество строг, но справедлив, — она вдруг перешла на шёпот: — Если бы император не хотел больше видеть тебя в столице, ты бы уже ехала в Тобольск.

Тётушка заохала, обмахиваясь веером, а я с трудом выдавила улыбку.

Нет, сам Тобольск меня не пугал. Да, места там суровые в этом веке, вёрсты долгие. Но нашёл бы меня там Мещерский? Или не стал бы даже искать?

Вот что не давало покоя моему сердцу и что занимало мои мысли больше, чем собственная судьба.

С тех пор, как брат передал мне записку от Станислава, я не получила ни единой весточки, ни одного намёка. Где он? Жив ли? Помнит ли ещё обо мне?

В голове то и дело всплывали слова Станислава о долге и чести, сказанные им в самом начале нашего путешествия. О том, что Отечество для него превыше личного счастья. Они пугали меня. Что если он, побыв вдалеке от меня, понял, что чувства ко мне были ошибкой и признание, сорвавшееся с его уст на палубе «Сокола», всего лишь мгновение слабости?

Я не знала ответа. И это незнание жгло меня изнутри.

Вскоре мы сели обедать — маменька, тётушка и я. Дуняша, конечно, крутилась рядом, подавая блюда и подливая вино. Вернувшись вчера, она отчиталась, что записку передала камердинеру князя Барятинского. По описанию я узнала того самого Прошку. Однако князь до сих пор не изволил ответить.

Разговор за столом перешёл к моде и платьям.

— Приглашение к герцогине — это очень серьёзно! — заявила маменька. — К тому же, обновки — это лучший способ поднять настроение. Сегодня же едем к мадам Сихлер!

Я вспомнила, что упомянутая мадам — очень известная и дорогая модистка, оказывавшая услуги самой императрице. Ее имя даже осталось в истории. И вежливо отказалась, сославшись на то, что Мишель ещё не ответил.

— Думает, где денег взять? — фыркнула матушка. — Не вздумай облегчать ему задачу.

— Машенька, просто переправишь ему все счета, — добавила тётушка, — а если откажется платить — пожалуешься Марии Николаевне. Уж она-то не даст ему спуску!

В самом деле, старшая дочь императора сама распоряжалась своим приданым и не терпела, когда её близких подруг ущемляли в мелочах. Приличный гардероб для неё был мелочью, тем более папенька ей к свадьбе дворец подарил, а не просто «миллион золотом и миллион скарбом».

В конце концов мы сошлись на том, что дадим Мишелю ещё один день. А если и завтра ответа не будет, то он сам виноват.

Матушка и тётушка занялись обсуждением горячих сплетен. Кто с кем обручился, кто кого разорил приданым, кто уехал в деревню, кого не приняли при дворе и какую выгоду из этого можно извлечь.

Я слушала этих интриганок вполуха, кивала в нужных местах и чувствовала, как внутри пульсирует теплый комок — тихая радость, любовь и кровные узы, доставшиеся от настоящей Мари. Но мои собственные мысли были сейчас далеко. Я думала о Станиславе.

Единственный человек, который смог с ним связаться — это Александр. Значит, нужно снова встретиться с братом, тем более что встречи с родственниками мне никто не запрещал. Но лучше если приглашение будет не от меня.

— Матушка, не могли бы вы устроить мне с братом встречу? Александр ведь ещё в Петербурге? — спросила я, когда княгиня Березина собралась уезжать.

— Ох, Саша ведь говорил, что хочет с тобой повидаться! — она всплеснула руками.

— А я запомнила совсем. Но сюда он не приедет.

Она скользнула быстрым взглядом мне за плечо, где наострив уши стояла Дуняша.

— Он сейчас подле цесаревича и не может надолго отлучаться. Но я знаю, где вы можете встретиться! Цесаревич со свитой часто выезжает в Летний сад. И тебе туда тоже нужно, но сначала, — она обменялась с тетушкой шаловливыми взглядами и подняла указательный палец, — обновим твой гардероб!