44

Отказаться мне не позволили. Впрочем, я и сама не собиралась запирать себя в четырёх стенах. Слишком долго я была узницей, чтобы добровольно отказываться от свободы. Даже такой — под надзором, с Дуняшей за спиной.

Мы все трое облачились в шляпы с вуалями и поехали к модистке. Дуняша, конечно, с нами, как и двое бравого вида жандармов в штатском.

Салон, в который меня привезла маменька, отличался роскошью. Стены, обтянутые шёлковой тафтой, большие зеркала в золочёных рамах, уютные мягкие кресла, диванчики, столики для чаепития — приёмная была копией гостиной любой знатной дамы, разве что картин не хватало и камина.

На этом фоне моё платье выглядело совсем печально, однако мадам Сихлер узнала княгиню Березину и возмущаться моему визиту не стала.

А через несколько минут я поняла, почему маменька привезла меня именно в этот салон и почему тётушка эту поездку горячо одобрила. Выбирая ткани для пошива новых платьев, белья и прочего, княгиня Березина словно невзначай поведала модистке о моём плачевном положении, но так хитро и деликатно, что, не сказав ни одного лишнего слова, посеяла самые жестокие подозрения относительно моего мужа.

— Ах, мадам Сихлер, моя бедная Мари вернулась из Неаполя в этих жутких тряпках! Всё её приданое, которое мы большей частью шили у вас, осталось там!

— Как... грустно! — глаза мадам алчно сверкнули.

— Это вина супруга Мари, князя Барятинского, — ответила маменька с постным видом, — поэтому все счета отправьте ему. С пометкой, — тут она вздёрнула бровь, чтобы закрепить свои слова, — в счёт утраченного.

Мадам поклонилась, но алчности в её взоре поубавилось. Она лучше многих понимала, что выбить из князя долги его жены будет сложно.

Однако маменька добавила ещё пару слов:

— Его величество передал моей дочери приглашение на вечер у великой княгини. Если князь откажется платить по счетам, думаю, его величество быстро об этом узнает...

Я сидела тихо, как мышка, но внутри закипало нехорошее чувство. С одной стороны, маменька права — Мишель должен платить. С другой — я не хотела быть обязанной ему даже в этом.

Княгиня Березина обладала безупречным вкусом, так что выбирала быстро, и уже из выбранного предложила сделать выбор мне.

— Мари, в этом сезоне для визитных платьев вошёл в моду стальной шёлк с багряной отделкой, — сказала она, поднеся к свету несколько образцов. — Какой тебе больше нравится?

Я провела пальцем по прохладной гладкой поверхности.

— Тот, что темнее. И пусть отделки будет поменьше. Не хочу привлекать внимание.

Маменька вздохнула, но спорить не стала.

Попутно она поведала модистке о недостойном поведении моего супруга, но опять же — намёками. Ввернула фразу про аудиенцию у государя, вспомнила о встрече с Леонилой и пообещала повторный визит для примерок с образцом платья, купленного в Париже. Мадам рассыпалась в благодарностях, и мы наконец вышли на улицу, продолжая кутаться в вуали.

Свежий воздух после душного салона ударил в лицо, и я на мгновение зажмурилась.

— Ну что, заглянем в кондитерскую Вольф и Беранже? — предложила тётушка, прижимая платок к вискам. — Очень хочу лимонаду! Не могу поверить, что в Петербурге весной может быть такая жара!

— Вольф и Беранже — слишком шумное место, — поморщилась маменька. — Весь Невский там бывает. Мы привлечём ненужное внимание.

Я покивала, вспомнив, что мне не рекомендованы визиты и встречи со знакомыми.

— Знаю одно место, — добавила она, немного подумав. — На Лиговском проспекте. При гостинице «Северная» есть небольшой буфет. Там тихо, почти никто из наших не бывает.

— Лиговский проспект? — переспросила тётушка с сомнением в голосе. — Это ж почти окраина.

— Зато спокойно, — парировала маменька. — Никто лишний не увидит и не донесёт.

На том и порешили.

Маменька и тётушка забрались в карету, переговариваясь о чём-то своём. Дуняша, как тень, скользнула следом.

Я задержалась на секунду у дверцы, глядя на улицу.

Невский проспект был совсем не таким, каким я знала его из другой жизни. Никаких машин, никаких рекламных щитов или толп туристов с телефонами. Вместо этого — экипажи, цокающие по булыжной мостовой, редкие прохожие в сюртуках и кринолинах, вывески на французском и немецком.

Я села в карету, и мы поехали.

Из окна было видно, как мелькают здания — часть из них я помнила из прошлой жизни, а часть знала только по чёрно-белым фотографиям. Сейчас они выглядели иначе. Неотреставрированные, с облупившейся краской, с вывесками лавок на первом этаже.

Казанский собор смотрелся так же величественно, как и в моём времени, но вокруг него не было сувенирных палаток и вереницы автобусов. Только люди в шляпах и цилиндрах, спешащие по своим делам.

Я поймала себя на мысли, что рассматриваю город как туристка, хотя должна была чувствовать его родным. Память Мари подсказывала, что она бывала здесь сотни раз, но мои собственные глаза будто видели всё впервые.

— Мари, ты чего притихла? — спросила тётка, отрываясь от созерцания улицы.

— Задумалась, — ответила я. — Всё смотрю, как город изменился с тех пор, как я уехала.

— Да вроде ничего не изменилось, — пожала плечами маменька. — Те же дома, те же улицы. Разве что вывесок прибавилось.

Я не стала спорить.

Мы свернули с Невского на набережную, и я увидела Мойку. В моём времени здесь были гранитные набережные, по которым гуляли туристы. Сейчас набережная выглядела проще, без лишних украшений, но от этого не менее красивой. Лодки покачивались у причалов, грузчики перетаскивали тюки, где-то на углу торговка продавала пирожки.

Я вспомнила, как гуляла здесь в своей прошлой жизни. Тогда это был музей под открытым небом, декорация, которую показывают иностранцам. А теперь — живой город, грязный, шумный, настоящий. И я была его частью.

Маменька что-то рассказывала тётушке о каком-то знакомом, который разорился на картах. Я слушала вполуха, продолжая смотреть в окно.

— А вот и Лиговский проспект, — сказала тётushка, выглядывая из окна. — Недалеко уже.

Карета свернула на широкую улицу, застроенную невысокими домами. В моём времени здесь были сталинки, хрущёвки, торговые центры и бесконечные пробки. Сейчас — двухэтажные особняки, лавки, вывески мастерских. Где-то вдалеке виднелись трубы фабрик.

— Приехали, — объявила маменька, и карета остановилась у невзрачного здания с вывеской «Гостиница «Северная»».

Буфет находился на первом этаже гостиницы. Небольшое помещение с тёмными стенами, несколько столиков, накрытых белыми скатертями. В углу — буфетная стойка, за которой дремал пожилой мужчина в сюртуке.

Мы заняли столик у окна. Я села так, чтобы видеть вход.

— Здесь и правда тихо, — заметила тётushка, оглядываясь.

— Я же говорила, — маменька поправила вуаль. — Никто из знакомых сюда не заглядывает.

Я кивнула, глядя на улицу за окном.

Лиговский проспект был почти пуст. Редкие прохожие — приказчик с коробкой, горничная с корзиной, офицер в шинели — спешили по своим делам. Я скользила по ним рассеянным взглядом, не запоминая.

А потом появился… он.

По другой стороне улицы, мимо лавки с навесом, шёл мужчина. Высокий, в тёмном сюртуке. Я не видела его лица, поднятый воротник скрывал черты. Но разворот этих плеч, осанка, походка — показались до боли знакомыми.

Станислав.