45

— Мари? — услышала я голос маменьки, но не ответила.

Потому что уже вскочила, с грохотом опрокинув стул, и бросилась к выходу. За спиной кто-то охнул — то ли тётушка, то ли маменька. Дуняша спешила следом, но мне было всё равно.

Я выбежала на улицу. Навстречу шагнул один из жандармов, преграждая мне путь:

— Ваше сиятельство... вам нельзя.

Щурясь от яркого солнца, я привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть хоть что-то из-за его плеча, и крикнула:

— Станислав!

Но на другой стороне уже никого не было. Только редкие прохожие, которые оборачивались на мой крик.

— Станислав! — повторила я почти шёпотом.

Вокруг были только чужие лица.

— Ваше сиятельство, вернулись бы вы в буфет, — проворчал жандарм, оттесняя меня обратно ко входу.

А тут и Дуняша подскочила, взяла под локоток. Лицо у неё было встревоженное, но цепкие пальцы не отпускали.

— Идёмте, ваше сиятельство, — она потянула меня внутрь, обменявшись быстрым взглядом с жандармом. — Идёмте, там ваша маменька беспокоится.

Я не сопротивлялась. Ноги стали ватными, в глазах стоял туман. А в голове билась одна и та же мысль: я видела его, он был здесь!

А может, показалось? Может, мои глаза выдали желаемое за действительное? Мало ли в Петербурге высоких мужчин с военной выправкой?

Но сердце подсказывало: нет, это действительно он. Живой.

Я вернулась в буфет, опустилась на стул, который кто-то поднял с пола. Маменька и тетушка смотрели на меня с тревогой. Официант застыл с подносом в руках.

— Что случилось? — спросила маменька. — Ты кого-то увидела?

— Ничего, — ответила я, глядя в стол. — Мне показалось. Просто показалось.

Взяла дрожащими руками стакан и сделала глоток. Лёд давно растаял, напиток стал тёплым и приторным.

— Мари, ты выглядишь бледной, — сказала маменька, бросая мрачный взгляд на Дуняшу, которая встала у меня за спиной. — Не переживай, всё будет хорошо.

Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

— Знаю, — ответила. — Просто... волнуюсь.

А сама всё смотрела в окно, надеясь, что знакомая фигура появится снова. Но улица оставалась пустой.

Следующие дни прошли в напряжённом ожидании. Я ждала решения императора по поводу моей судьбы, ждала, когда мне сообщат о разводе... И в каждом прохожем видела Станислава.

Ночами я почти не спала. Всё прокручивала в голове тот миг — фигуру под навесом, разворот плеч, походку. Казалось, если закрыть глаза, то снова его увижу.

А может, мне просто хотелось верить, что это был он. Что каким-то случайным образом мы оказались в одном месте и в одно время. Что это судьба...

Днём матушка с тетушкой отвлекали меня от тяжёлых мыслей. Мы пили чай, вышивали, обсуждали сплетни, читали газеты. Мне были не интересны бодрые отчёты о политических встречах, светских развлечениях и победах, но я читала абсолютно всё, надеясь создать впечатление человека этого времени.

Дуняша неотступно следовала за мной, записывала каждое слово, каждый вздох. Я уже привыкла к её присутствию — почти перестала замечать, как она входит в комнату, как замирает за дверью, когда я отдаю Груне указания.

На третий день с утра принесли записку от Александра. Он писал, что будет в Летнем саду с цесаревичем после обеда. По наставлению маменьки я тут же послала Груню к модистке — узнать, готово ли хоть одно платье.

Груня вернулась быстро, но не с платьем. В руках она держала запечатанный конверт.

— Вам, княгинюшка, — сказала она, протягивая мне письмо. — От мадам Сихпер.

Я разорвала печать. Внутри лежал короткий листок и несколько счётных листов — те самые, которые маменька наказала отправить Мишелю.

«Ваше сиятельство, — писала мадам Сихпер аккуратным, каллиграфическим почерком. — Князь Барятинский вернул счета обратно, отказавшись их оплачивать. К сожалению, без предоплаты я не могу приступить к работе. Остаюсь с совершенным почтением...»

Дальше я не читала. Смяла в кулаке счётные листы, испещрённые ровными строчками, а внутри начала закипать глухая, тяжёлая злоба.

Он вернул счета. Не ответил на письмо — просто вернул, как ненужную бумагу, даже не удостоив меня короткой запиской.

— Что там? — спросила тётушка, откладывая вышивание.

Я молча протянула ей письмо.

Елизавета Ивановна пробежала глазами по строчкам, и её лицо окаменело.

— Негодяй, — сказала она тихо. — Какой же негодяй.

— Покажи, — маменька взяла письмо из рук тётушки, прочитала, и её губы сжались в тонкую линию. — Я ожидала чего-то подобного, но всё равно...

Она не договорилa.

— Я оплачу счета, — сказала тётушка, выпрямляясь. — Не переживай, Мари. У меня есть средства.

— Нет, — я покачала головой. — Не надо.

— Но ты не можешь выйти в свет в этих тряпках! — маменька кивнула в сторону моего простого ситцевого платья, одного из тех, что Груня купила в лавке готовой одежды. — Ты не мещанка, а княгиня из знатного рода! Хочешь стать предметом для сплетен?

— Я сказала: нет, — повторила я твёрже. — Не хочу быть обязанной даже тётушке. И Мишелю тем более.

— Но как же...

— Моя одежда не грязная и не рваная. Куплена месяц назад. Поеду на встречу с братом в чём есть. В конце концов, это не мне надо сплетен бояться, а Мишелю. Мой внешний вид — его забота.

Я встала с кресла, чувствуя, как внутри поднимается холодная, спокойная решимость.

Мишель хотел унизить жену? Пусть.

Хотел показать, что супруга зависит от его милости? Прекрасно.

Только я не та Мари, которую он знал. Если думает, что приползу к нему с мольбой, то он ошибается.

Разумеется, я понимала, что маменька права. Появление аристократки в скромном наряде обычной горожанки вызовет осуждение и кривотолки. Меня ждут пересуды за спиной и даже смешки в лицо. Но я решила настоять на своём.

Во-первых, платья были хоть и простые, но новые. Да, достойные горничной из приличной семьи или бедной родственницы, но мне на это было плевать. А во-вторых, я хотела отомстить Мишелю за пренебрежение. За то, как он обращался с женой. И сделать это собиралась единственным доступным мне способом — своим присутствием.

— Мари, ты с ума сошла? — маменька встала следом. — Речь идёт о Летнем саду. Там же весь свет!

— Тем лучше. Пусть видят. Пусть все видят, во что превратил меня князь Барятинский. Пусть знают, как он обращается с женой. И пусть сами делают выводы.

Я повернулась к Дуняше:

— Скажи кучеру, чтобы готовил экипаж. Мы едем. Ты, разумеется, едешь с нами.

Девица кивнула, пряча глаза.

Тётушка и маменька переглянулись, но спорить не стали. Наверное, поняли, что меня не переубедить.

А я поднялась к себе в сопровождении Груни.

Мы с ней разложили на кровати все более или менее подходящие платья. На улице сегодня было тепло, так что шерстяное я сразу забраковала. Оставались бязь и гризет.

Нежно-голубую бязь с рюшечками я посчитала слишком легкомысленной для той роли, которую собиралась сыграть. А вот гризет...

Это была дешёвая шёлковая ткань серого цвета. Бедные французские белошвейки шили из неё для себя нарядные платья, за что их и прозвали гризетками.

— Это, — сказала я, выбирая серое платье.

Оно было простым, скромным, без кружев и вышивки. Но в нём я чувствовала себя собой — женщиной, которая отказывается играть по чужим правилам.

Груня оглянулась на дверь.

— Княгинюшка, — начала она робко, — может, всё же не стоит?..

— Стоит, — отрезала я. — Ещё как стоит. Подай вуаль. И шляпу. Ту, что попроще.

Одетая и причёсанная, я глянула на своё отражение.

Бледное лицо, тёмные круги под глазами, гладко зачёсанные волосы. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы привлечь внимание, кроме самой меня.

— Мишель хотел тебя унизить, — сказала я тихо, обращаясь к своему отражению.

— Но унижается тот, кому стыдно. А нам с тобой стыдиться нечего.

На душе сразу стало спокойно, будто мои слова и правда дошли до Мари.

Я надела шляпу, закрепила вуаль, взяла перчатки и сумочку.

— Едем.