46

Итак, мы отправились в Летний сад.

Я смотрела вокруг, поражаясь незнакомому виду — деревья росли без решёток, по дорожкам гуляли дети с боннами и гувернёрами. Дамы под зонтами, кавалеры с тростями и шпагами. Удивительно!

Мы втроём дошли до здания, которое я знала под именем «Павильон Росси» — в моей жизни оно называлось иначе. Внутри стояли столики, изящные стулья, вокруг них порхали официанты в длинных белых передниках.

Мы заняли самый дальний стол и заказали чай, лимонад и пирожные. Пока ждали, коротали время непринуждённой беседой и... рассматриванием публики. Здесь практически все были дворянами, в крайнем случае — офицерами или чиновниками. Негромкая выверенная речь, прямая осанка, деликатная жестикуляция — всё было на высшем уровне приличий.

Украдкой разглядывая офицеров, я ждала, когда среди них появится знакомый силуэт. Внутри теплилась надежда: а вдруг Александр принесёт вести о Станиславе?

Я так засмотрелась на столичное общество, что не сразу обратила внимание на тишину за нашим столиком. Маменька и тётушка замолчали, а потом одновременно зашипели чуть слышно.

— Что такое? — спросила я, но официант перекрыл мне обзор, ставя на стол чашки, блюдца и бокалы.

— Князь Барятинский, — шепнула Елизавета Ивановна, — и не один!

У меня перехватило дыхание. Я привстала, выглядывая из-за плеча официанта.

Мишель стоял в двадцати шагах от нас, в безупречном мундире, при шпаге. Рядом с ним — дама в бирюзовом платье, с высокой причёской, украшенной живыми цветами. Она смеялась, кокетливо обмахиваясь веером, и что-то говорила ему на ухо.

Я узнала её сразу.

Анна фон Рейтер. Близкая подруга Мари по пансиону. Та самая, с которой Мари делилась секретами, смеялась над шалостями, мечтала о будущем. Та, которая писала ей нежные письма и клялась в вечной дружбе.

Мишель привёз в Летний сад подругу своей жены.

Это было не просто унижение. Это был удар, рассчитанный точно в сердце. Он знал, кого взять с собой. Знал, что слухи дойдут до супруги и ей будет больно. Он сделал это осознанно.

Я опустилась на стул.

В душе столкнулись и забурлили два подпитывающих друг друга чувства: боль Мари и моя собственная злость. В тот момент мне хотелось разорвать Барятинского на части. Или хотя бы выцарапать ему глаза. Но я не позволила ни единой эмоции проявиться у меня на лице. Лишь сжала салфетку так, что ткань затрещала.

— Мари, ты знаешь эту даму? — тихо спросила маменька, проследив за моим взглядом.

— Анна фон Рейтер, — ответила я, следя, чтобы голос не дрогнул. — Моя подруга по пансиону. Теперь уже бывшая.

— Какая мерзость, — прошипела тётушка, сжимая веер.

Я не ответила. Я смотрела на Анну, на её довольную улыбку и платье, которое стоило больше, чем месячное содержание, которое выдавал Барятинский законной супруге. Она выглядела счастливой. Беззаботной. И, кажется, совершенно не помнила о том, что когда-то называла меня своей лучшей подругой.

А потом я увидела цесаревича Александра Николаевича. Будущего императора Александра Второго. И всё, мир на какое-то время перестал существовать.

Наследник Российского трона как раз вошёл в павильон в окружении свиты и остановился рядом с Мишелем.

Я жадно уставилась на него, не веря, что вижу воочию такую легендарную личность. Да, Мари с ним встречалась, когда служила фрейлиной. Но одно дело перебирать чужие воспоминания, а другое — увидеть своими глазами.

Он оказался копией своих портретов. Высокий, стройный, с правильными чертами лица, одетый в строгий военный мундир без единого пятнышка, расшитый золотыми эполетами и аксельбантами. Его русые волосы, гладко зачёсанные, блестели на солнце. В осанке чувствовалась порода.

Цесаревич держался с достоинством, но без надменной напыщенности, свойственной придворным. Я так засмотрелась на него, что не заметила брата.

А вот брат, похоже, сразу увидел меня. Потому что когда наши взгляды встретились, я поняла, что он уже давно пытается привлечь моё внимание.

Я чуть улыбнулась ему, показывая, что всё хорошо. И постаралась больше не глазеть на наследника, как торговка с площади.

В ответ брат наклонился к уху цесаревича и что-то тихо сказал. Александр Николаевич поднял голову и посмотрел в мою сторону. На его лице ничего не отразилось — ни удивления, ни любопытства, ни гнева. Но я заметила лёгкое, едва уловимое движение бровей, которое не смогла истолковать.

Цесаревич перевёл взгляд на Мишеля. Что-то сказал — коротко, негромко, но Барятинский вздрогнул.

Я видела, как плечи муженька напряглись, как он бросил быстрый взгляд на нашу сторону, а потом снова повернулся к цесаревичу. Тот повторил — уже жёстче.

Мишель поклонился, что-то ответил и, оставив Анну одну, направился к нам.

Я скомкала в руках салфетку, чувствуя, как ногти проходят сквозь плотную ткань и впиваются в ладони.

— Мари, он идёт сюда, — прошептала маменька. — Держись.

— Вижу, — ответила я, глядя на приближающегося мужа.

Вуаль скрывала моё лицо, но сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на весь сад.

Мишель остановился в двух шагах от нашего столика, щёлкнул каблуками и поклонился — сначала маменьке, потом тётушке. Меня он проигнорировал.

— Княгиня Березина, княгиня Обрезкова, — произнёс светским тоном, в котором не было и следа тепла. — Какая приятная встреча.

— Князь, — сухо ответила маменька, даже не кивнув.

Барятинский наконец перевёл взгляд на меня.

— Мари, — в его голосе прозвучала едва уловимая насмешка. — Я не ожидал вас здесь увидеть. Вы так плохо выглядите.

Я медленно поднялась, чувствуя, как дрожат руки от желания вцепиться в это холёное, смазливое лицо. Взгляд не прятала. Смотрела прямо в его бесстыжие глаза.

— Видимо, вы забыли, что мой внешний вид — это ваша заслуга, дорогой супруг, — ответила тихо, но твёрдо. — Впрочем, для мучений по этому поводу нужно иметь совесть, а вы её давно потратили на любовниц.

Он побледнел, но сдержался. Оглянулся на цесаревича, который всё ещё смотрел в нашу сторону, и процедил сквозь зубы:

— Вы не должны были здесь появляться. Забыли, что вы под следствием? Мне сообщили, в чём вас обвиняют. Уйдите немедля и не портите репутацию мне и моей семье!

— Репутацию, Мишель? — я приподняла бровь, стараясь, чтобы голос звучал холодно, но с ощутимым сарказмом. — Нужно было думать о ней, когда спускали моё приданое на бриллианты для баронессы. Или когда вернули счета от модистки, отказавшись оплатить законной жене приличное платье. От вашей репутации давно ничего не осталось.

Он дёрнул щекой, но промолчал.

К его огромному сожалению, цесаревич продолжал смотреть в нашу сторону и явно чего-то ждал. Начав терять терпение, Александр Николаевич повелительно дёрнул подбородком. Тогда Мишель сжал губы в нитку и с видимой неохотой протянул мне руку.

— Идёмте, Мари, — процедил. — Вы добились своего.

Я проигнорировала его жест. Просто пошла вперёд, подняв голову. Маменька и тётушка смотрели мне вслед, но ничего не сказали.

Через несколько шагов Мишель догнал меня, взял под локоть — слишком крепко, почти больно, утверждая свою власть над моим телом. Я дёрнулась, но он не позволил мне вырваться.

— Улыбайтесь, — прошипел он. — Вы же умеете.

Я улыбнулась. Не ему — себе и той Мари, которую решила во что бы то ни стало спасти от этого мерзавца.