47

Когда мы подошли к цесаревичу, тот шагнул нам навстречу, оставляя свиту позади. Это значило, что он хочет говорить без свидетелей.

Внимательный взгляд наследника прошёлся по мне, отмечая детали.

— Князь Барятинский, — сказал он, не здороваясь, — представьте же вашу супругу.

Мишель поклонился.

— Ваше императорское высочество, кажется, вы уже знакомы с моей женой, княгиней Марией Ивановной Барятинской.

Я присела в реверансе, как требовал этикет.

— Рада снова видеть вас, ваше высочество.

Цесаревич кивнул, продолжая разглядывать моё платье. Серое, строгое и дешёвое. Также он наверняка отметил отсутствие украшений.

Закончив осмотр, он перевёл взгляд на Барятинского.

— Князь, что случилось с вашей женой? — спросил холодным тоном. — Её ограбили по дороге в Россию? Почему она так одета?

Мишель замер. Я видела, как напряглись его плечи, как он искал слова, которые могли бы оправдать его перед наследником престола.

— Ваше высочество, дело в том, что...

— Можете не продолжать, — перебил цесаревич. Он повернулся ко мне, его голос стал мягче. — Княгиня, вы позволите обратиться к вам напрямую?

— Конечно, ваше высочество, — я скромно опустила ресницы.

— Что произошло с вашим гардеробом? Я помню, какой роскошной была ваша свадьба. Помню, что на ваше приданое приходил поглазеть весь Петербург! А теперь вы выглядите так, словно вернулись из ссылки.

Я выдержала паузу, чувствуя, как Мишель замер рядом. Потом улыбнулась спокойно, почти безразлично:

— Ваше высочество, мой муж распорядился моим приданым по своему усмотрению. Часть его, как мне известно, ушла на подарки… третьим лицам. Когда я вернулась в Россию, у меня не осталось ничего, кроме нескольких монет, которые муж выделил мне на месячное содержание ещё в январе. Их хватило на это платье и несколько мелочей. А оплатить достойное княгини одеяние мой муж отказался.

Цесаревич нахмурился.

— Князь, — он не повысил голоса, но в тоне появились опасные нотки, — это правда?

Мишель побледнел ещё сильнее.

— Ваше высочество, она преувеличивает. Я всегда заботился о...

— Вы всегда заботились о себе, — перебила я тихо, но так, чтобы цесаревич услышал. — О своих любовницах и долгах. А я была для вас досадной помехой. Кошельком, который вы опустошили и выбросили.

Вокруг повисла тишина. Свита цесаревича замерла, ловя наш разговор, чтобы потом разнести его сплетнями. Но мне это было на руку.

— Я слышал, вы просили развода, — задумчиво произнёс цесаревич.

— Да, ваше высочество, — теперь я смотрела ему в лицо, хотя и не в глаза, чтобы не нарушать приличий. — Это всё, что мне нужно. Свобода и возможность начать новую жизнь — без человека, который сначала меня обобрал, потом оболгал, пытаясь выставить сумасшедшей, а под конец отказывается меня содержать.

Я нарочно не стала упоминать о покушениях. Чтобы, не дай бог, не всплыло имя племянницы Бенкендорфа. Я не хотела лезть во все эти политические и семейные разборки, достаточно, если меня просто избавят от брачных уз.

Цесаревич молчал, продолжая скользить по моему лицу долгим, изучающим взглядом. Наконец посмотрел на Мишеля.

— Князь, оставьте нас, — сказал он холодно.

Мишель скрипнул зубами, но поклонился и отошёл, прожигая меня яростными взглядами. Я сделала вид, что ничего не заметила.

— Княгиня, — заговорил цесаревич, когда мы остались одни, — вы действительно хотите развода?

— Больше всего на свете, ваше высочество.

— И вы готовы подтвердить свои слова перед Синодом?

— Готова. Хоть сейчас.

Он кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. А потом взгляд переместился мне за спину. Я тоже оглянулась, услышав торопливые шаги. Это маменька и тётушка, не выдержав, приблизились к нам.

— Ваше императорское высочество, — маменька сделала изящный реверанс, — позвольте и нам засвидетельствовать вам своё почтение.

— Княгиня Березина, — цесаревич слегка наклонил голову. — Я наслышан о ваших благотворительных проектах. Императрица говорит о вас с большой похвалой.

— Вы очень любезны, ваше высочество, — маменька выпрямилась и бросила быстрый взгляд на моё платье, потом на удаляющуюся фигуру Мишеля. — Простите мою бедную дочь за её скромный наряд. Она вернулась из Неаполя в том, в чём её оставил муж. Мы только что от мадам Сихлер, заказывали новые платья, но, увы...

— Что «увы», княгиня? — цесаревич нахмурился.

— Князь Барятинский вернул счета, отказавшись их оплатить, — вступила тётушка, и в её голосе зазвучал металл. — Моя племянница вынуждена просить подаяния у родственников, чтобы не ходить в лохмотьях. А её муж тем временем разъезжает по городу с дамами в драгоценностях.

Цесаревич перевёл взгляд на меня.

— Это правда, княгиня? Ваш муж делает подарки другим, когда вы нуждаетесь?

Я разве что руки не сложила в молитвенном жесте, изображая смиренную покорность.

— Мне неловко говорить о таких вещах, ваше высочество, но... да. Князь Барятинский счёл, что мои нужды не заслуживают его внимания.

Маменька подлила масла в огонь, театрально вздыхая:

— Бедное моё дитя! Князь нарушает все клятвы, данные перед алтарём... Вы сами это видите, ваше высочество! Мари даже не просит вернуть приданое — только несколько платьев, чтобы не срамить семью перед вами и вашим отцом. А он...

— Позовите князя, — приказал цесаревич одному из адъютантов.

Мишель вернулся быстро. Его лицо было бледным, но он старался сохранить независимый вид.

— Вы звали меня, ваше высочество?

— Князь, — цесаревич посмотрел на него тяжело, без тени былой снисходительности, — мне сообщили, что вы отказались оплатить счета вашей жены. Это правда?

Барятинский дёрнул щекой.

Барятинский дёрнул щекой.

— Ваше высочество, я не счёл необходимым...

— Вы не сочли... — перебил цесаревич, и в его голосе зазвучала сталь.

— Но вы обязаны содержать жену в соответствии с её статусом. Или вы хотите, чтобы я доложил отцу, что княгиня Барятинская вынуждена просить милостыню у родственников?

Мишель побледнел ещё сильнее.

— Ваше высочество, я...

— Сейчас же оплатите счета, — отрезал цесаревич. — И чтобы к завтрашнему утру у княгини были новые платья. Я не желаю видеть её в таком виде на официальных приёмах.

Барятинский медленно выдохнул. Но было видно, что он с трудом сдерживает бешенство. Бросив на меня быстрый, полный ненависти взгляд, Мишель достал из кармана тяжёлый кожаный кошелёк и протянул его маменьке.

— Здесь около трёхсот золотых, — процедил он сквозь зубы. — Надеюсь, этого хватит.

— Вполне, — маменька взяла кошелёк с ледяной вежливостью, даже не поблагодарив. — Я прослежу, чтобы счета были оплачены.

Цесаревич кивнул, давая понять, что аудиенция окончена.

— Князь, вы свободны. Княгини, — он слегка поклонился нам, — рад был увидеть вас в добром здравии.

Маменька и тётушка присели в реверансах. Я сделала то же самое, чувствуя, как внутри разливается очень приятное чувство. Нечто среднее между удовлетворением и злорадством.