48

Попросившись с цесаревичем, мы медленно двинулись по центральной аллее. Мишель уже скрылся за деревьями, уводя с собой Анну. Я даже не обратила внимания, когда это случилось.

— Мари, — маменька сжала мою руку, — ты молодец. Держалась достойно.

— Спасибо, матушка, — ответила я. — Это вы научили.

Тётушка шла с другой стороны, поглядывая по сторонам.

— Негодяй, — прошептала она, поминая Барятинского. — Надеюсь, цесаревич не оставит это без внимания.

Когда мы свернули на боковую дорожку, скрытую кустами сирени, нас неожиданно догнал Александр. Он поцеловал руку маменьке, потом тётушке.

— Цесаревич позволил мне ненадолго отлучиться, — сказал брат с улыбкой. — У нас есть пара минут.

— Как ты, Саша? — спросила княгиня Березина, оглядывая его с материнской заботой.

— Всё хорошо, матушка. Служба идёт, наследник доволен. — Он перевёл взгляд на меня. — А вот ты, Мари, выглядишь усталой.

— Трудный день, — ответила я.

Он шагнул ко мне, обнял — крепко, по-родственному, не обращая внимания на Дуняшу, которая навострила уши. Пальцы брата скользнули в мою ладонь и что-то вложили в неё.

Маленький, плотно сложенный листок.

Я замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар. Записка. От Станислава.

Не глядя, сжала её в кулаке и опустила руку, пряча в складках юбки.

— Держись, сестра, — шепнул Александр мне в ухо. — Я слышал, твоё дело могут передать в Синод уже в следующем месяце. Цесаревич недоволен Барятинским. Он обещал посодействовать.

Я только кивнула, не в силах издать ни звука.

— Береги себя, — добавил он, отстраняясь.

Снова поклонился маменьке и тётушке, попрощался и быстро растворился в толпе гуляющих.

Я молча глянула ему вслед. Ладонь кольнул уголок шершавой бумаги, сердце выстукивало кан-кан.

Не здесь. Не сейчас. Потом прочитаю, когда останусь одна.

— Мари, — позвала маменька, — нам пора.

Поправив вуаль, я двинулась к выходу. Дуняша шла следом, не сводя с меня глаз. Я чувствовала её взгляд спиной, но не оборачивалась.

— Что-то ты бледненькая совсем, — заметила тётушка.

— Устала, — ответила я. — Слишком много впечатлений для одного дня. Хочется уже домой.

— Потерпи немного, — проворчала маменька. — Сначала надо заехать к модистке. Оно, конечно, не пристало княгиням самим разъезжать по лавкам, но доверить слуге такую сумму я не рискну.

В салоне нас встретили как дорогих гостей. Мадам Сихлер рассыпалась в любезностях, принимая кошелёк. Маменька, конечно, не удержалась и ввернула пару фраз о том, что князя Барятинского упрекнули в печальном виде его супруги. А потом намекнула, что сроки поджимают. Мол, ждем на днях приглашения от августейших особ, а достойного платья для выхода нет.

— Помилуйте, княгиня, — заверила мадам, пряча деньги в ящик стола. — Всё будет готово в кратчайшие сроки. Я своё слово держу.

В экипаж я вернулась с огромным облегчением, радуясь, что маменька не предложила купить или примерить что-то ещё. Села в угол, прикрыла глаза. Записка так и жгла мне ладонь.

Тётушка что-то тихо говорила о бульоне и свежей сорочке, маменька отвечала ей тем же. Я не слушала. Только считала минуты до того момента, когда останусь одна.

Но и дома мне не дали уединиться: встревоженная моим бледным видом, тетушка развела суету. Приказала подать воду с уксусом, полотенца, свежее бельё. Груня хлопотала вокруг, Дуняша стояла у двери, сложив руки на животе.

— Сначала освежим кожу, — перечисляла Елизавета Ивановна. — Потом приляжешь, выпьешь бульону с перепелиным яйцом и гренками. Я сейчас распоряжусь на кухне, Мари!

Мне оставалось лишь молча кивать и молиться, чтобы всё быстрее закончилось.

Обе княгини мне нравились, и вызывало симпатию то, как они любят Мари. Но их любовь была... утомительной. Может, потому что я сама не привыкла к такой заботе и воспринимала ее как навязчивость, а может, потому что внутри всё дрожало от желания побыстрее увидеть, что в той записке.

Наконец, уложив меня в постель, обе дамы ушли. Но ещё оставались Дуняша и Груня. Они возились за ширмой, убирая после умывания.

— Груня, — сказала я, — идите пока, пообедайте. Я позову.

Дуняша стрельнула в меня острым взглядом, но спорить не стала. Мы-то, благородные дамы, в Летнем саду успели выпить чаю с пирожными, а горничные так и ходили голодными.

Оставшись одна, я ещё с минуту прислушивалась, не прозвучат ли чужие шаги за дверью, не раздастся ли шорох платья. Затем, стараясь не издавать лишних звуков, вынула записку, которую успела спрятать за пазуху, и развернула дрожащими пальцами.

«Мари! Смиренно жду встречи с вами на вечере у герцогини Лейхтенбергской. М.»

Всего одно предложение. Но я перечитала три раза, подмечая спрятанное между строк: Станислав писал о вечере так, словно меня туда уже пригласили. Значит, приглашение от Великой княгини — дело решённое, и он об этом знает. И так же знает, что отказаться дочери императора я не смогу.

Прижав бумагу к губам, я задохнулась от накатившего щемящего чувства.

Смысл у записки мог быть только один: Станислав давал понять, что тоже там будет. Что он тоже скучает и мечтает о встрече.

От осознания этого мне стало тепло. Захотелось смеяться и плакать одновременно. Вскочить, закружиться по комнате, целуя шершавый лист.

Но я понимала — нельзя.

Вздохнув, изорвала записку в мелкие клочья и бросила в печь-голландку. Её ещё протапливали по вечерам, потому что майские ночи были прохладными.

Едва я успела закрыть чугунную дверцу, как вернулись Дуняша и Груня. Первая тут же обыскала взглядом комнату и даже к окну подошла, проверить, не пыталась ли я выбраться из него — другой причины я не придумала. А Груня, увидев меня на ногах, всплеснула руками:

— Княгинюшка! Зачем же вы встали, ложитесь немедля. Маменька ваша велела, чтобы вы спали, а то цвет лица испортится.

Я чуть не рассмеялась, но смиренно вернулась в постель, выпила принесённый Груней бульон и... действительно вскоре уснула.

Во сне мне привиделся Станислав. Мы кружились с ним в вальсе.

Бальный зал был огромным, с высокими зеркалами в золочёных рамах и хрустальными люстрами, которые бросали на паркет разноцветные блики. Я сразу его узнала: Георгиевский зал Зимнего дворца. Тот самый, где когда-то давно, в другой жизни, я проводила экскурсии. Только сейчас, в моём сне, там горели все люстры, и не было ограждений для туристов.

Я была в тёмно-синем бархатном платье. Волосы уложены в высокую причёску, на шее — нитка жемчуга. Станислав — в парадном мундире, при орденах. Он вёл меня уверенно, но мягко, без нарочитой выучки, свойственной офицерам.

Вокруг кружились другие пары. Шуршали юбки, щёлкали каблуки, сквозь музыку слышался говор.

Но я не видела никого, кроме него. А он смотрел так, будто я была единственной женщиной в этом зале.

Мы не могли оторвать взгляд друг от друга. Я чувствовала его дыхание на своей щеке. Моя рука лежала на его плече, его ладонь — на моей талии.

Он чуть подался ко мне, и я, теряя голову, подставила губы.

Мне до боли, до ломоты в сердце захотелось, чтобы он меня поцеловал.

Но в миг, когда наши губы соприкоснулись, музыка оборвалась. Так резко, будто лопнули струны.

nonce:b159777c-7a64-49e4-8fba-e6be2c7b2261

Я замерла, не понимая, что происходит. Станислав отстранился, его лицо поплыло, подёрнулось дымкой. И я вдруг с ужасом поняла, что это не Станислав.

Передо мной стоял Барятинский с перекошенным от злости лицом.

Охнув, я тут же проснулась.

В комнате царил полумрак из-за задёрнутых штор.

Сердце колотилось так сильно, что я испугалась, как бы оно не выскочило наружу. Вся рубашка была мокрой от пота.

Я села, прижимая руки к груди, и различила тихие голоса, поднимавшиеся по дымоходу из гостиной.

— ...спит ещё? — спрашивала маменька, наверное, Груню.

— Пусть спит, — вместо служанки ответила тётушка. — Ей нужно набраться сил.

— Думаешь, она справится?

— Должна. Другого выхода нет.

Я не вникала в смысл разговора. Подождала, пока дыхание чуть успокоится, и вновь легла на подушку.

Зажмурившись, надавила пальцами на веки до цветных кругов. Но так и не избавилась от гадкого чувства.

Мишель не простит мне пассаж в Летнем саду.