49

Зная характер Барятинского, я не сомневалась: он будет мстить. Как? Да хотя бы писать в Синод, чтобы мне отказали в разводе. Сочинит слезоточивую историю о безответной любви к бессовестной жене и попросит митрополита вернуть оную в руки страдающего супруга.

Дверь тихо скрипнула.

— Княгинюшка, — в спальню заглянула Груня и замерла на пороге, пытаясь разглядеть, проснулась я или нет, — платья привезли. И тетушка ваша велела передать, что от великой княгини пришло приглашение.

Я зевнула, протирая глаза. Груня вошла, раздвинула шторы, и комнату залил яркий солнечный свет.

Вот и все, начался новый день. Надо вставать.

Маменька и тетушка ждали в гостиной вместе с разложенными на диванах нарядами. Когда я спустилась, они рассматривали жемчужно-серое домашнее платье с нежно-розовыми оборками, бегущими от шеи к подолу и по рукавам. Рядом лежало темно-серое прогулочное, строгое, с простым круглым кринолином и жакетом с алыми обшлагами. И еще одно — вечернее — из темно-синего бархата, с отделкой из тонких золотых кружев.

— Примерь, — велела маменька.

Все три подошли мне идеально.

— Мадам Сихлер схитрила, — заметила тетушка, оглядывая меня со всех сторон.

— Сшила все заранее и ждала оплаты.

— Или рассчитывала сбыть готовое платье другой заказчице с моими размерами, — усмехнулась я, поворачиваясь перед зеркалом. — Но мне все равно. Главное — есть в чем выйти в свет.

— Вот именно, — маменька подала мне лист дорогой бумаги. — Мария Николаевна ждет тебя послезавтра. Приглашение на двоих, так что я поеду с тобой.

Последнюю фразу маменька произнесла таким безапелляционным тоном, что мне оставалось только пожать плечами: со мной, так со мной.

Я пробежала взглядом по строчкам.

— Не переживай, — добавила тетушка. — Барятинского там не будет, срочно отправлен по делам службы в какой-то дальний уезд.

Я не сдержала улыбки. Похоже, цесаревич все-таки на моей стороне. А Мишелю полезно поболтать по раскисшим дорогам! Пусть хлебнет того же, чего накушалась я.

— А кто еще приглашен? — спросила, откладывая письмо.

— Строгановы, Воронцовы, Шуйские, Шереметевы, — перечислила тетушка. — Великая княгиня собирает у себя тех, кто любит музыку и умеет вести беседу. Она нисколько не переменилась после замужества. Напротив, стала еще больше похожа на отца.

У меня ёкнуло сердце.

Я ведь никого из этих людей не знаю, а смутные воспоминания самой Мари — слабая подмога. Как бы не ударить в грязь лицом.

Но в доме австрийского посланника со мной была графиня Шиловская, а здесь будет мать, чему я очень рада.

— Маменька, я мало кого помню из петербургского общества. Боюсь запутаться в именах.

— Не переживай, я буду подсказывать, — она улыбнулась. — И потом, это же музыкальный вечер, там будут больше петь и танцевать, чем говорить.

— Да, Мари, — вставила тетушка, — почему бы тебе не припомнить какую-нибудь сонату? Раньше ты очень любила играть, я удивлена, что за все эти дни ты ни разу не подошла к инструменту.

Мой взгляд невольно упал на клавесин, стоящий в центре гостиной. Кажется, Мари любила сидеть за ним, когда приезжала погостить к тетушке в летние месяцы. Но это было давно, еще до того, как она стала фрейлиной.

— Простите, тетушка, — сказала я в свое оправдание, — но душа сейчас не лежит к музыке. Может, потом...

— Так! — маменька хлопнула в ладоши, привлекая наше внимание. — Мари, оставь свою меланхолию, у нас осталось всего два дня. Нам срочно нужен куафер, и бальные туфельки, и перчатки!

Разговор тут же перешел к обсуждению обуви: тонкие башмачки из шелка на мягкой лайковой подошве выдерживали два-три танца, не более, а потом в подошве появлялась дырка. Хорошо, если внимательная дама тут же удалится в уборную, чтобы заменить туфельку. Потому что замена шелковых чулок обходилась куда дороже.

И перчатки... на балах все в перчатках. Офицерам разрешаются замшевые, остальным — шелковые. Две-три пары с собой, на случай маленьких конфузов. Особые сложности — фуршеты и пуншевые чаши.

Я слушала, запоминала и даже поддакивала в нужных местах, радуясь, что скоро увижусь со Станиславом.

— Дуняша знает одного куафера, — тетушка бросила быстрый взгляд в угол, где стояла моя «служанка» с чересчур холеными руками. — Суетный, шумный, но мастер своего дела. Волосы не сожжет.

— Вот и пошли ему записочку, — распорядилась маменька. — И в лавку Рузанова с Груней сходите. Это в Гостином дворе. Возьмите лучшей пудры, духов посвежее, помаду, кольд-крем и все, что необходимо для бала. Счет пусть пришлют мне.

Дуняша кивнула, не поднимая глаз, и вышла из комнаты.

А мне захотелось немедля обнять эту чудесную женщину, которая одной небрежной фразой избавила свою дочь от надзора на несколько часов.

— Жаль, Фридерика умерла, — вздохнула тетушка, вспоминая камеристку Мари, погибшую в Неаполе под колесами телеги. — Француженки умеют подать хозяйку как картинку. Твоя Груня простовата, справится ли?

Я призадумалась. С одной стороны, Груню учили и до этого дня у меня к ней вопросов не было. А с другой, в высшее общество мы с ней не выезжали.

— Вы правы, тетушка, — в конце концов я кивнула. — Не буду против, если ваша камеристка поможет и подскажет.

— Да у меня девка простая, няньки моей дочь, — отмахнулась она. — Пока муж был жив, я держала мадам, которая все умела, но платить ей изрядно приходилось — двести рублей в год. А как овдовела, перестала выезжать, мадам и ушла к молодой графине Воронцовой, на триста рублей в год. Куда мне, старухе, наряжаться!

Я тут же заверила тетушку, что она свежа, как роза, и вообще, с ее красотой и наряжаться не нужно — достаточно выйти в свет.

Мы посмеялись, и я почувствовала, как напряжение медленно отпускает.

До встречи со Станиславом оставалось два дня. Я не знала, в чем он будет одет, где стоять, когда подойдет и что скажет. Но могла сделать все, чтобы он увидел меня.