59

Кто это был? Кажется, дальний родственник тетушки по мужу.

Я кивнула на его приветствие, позволила чмокнуть воздух над моей рукой и тотчас потеряла его из виду в толпе. Потому что принялась высматривать Станислава.

Гостиная гудела, как растревоженный улей. Слева графиня Шереметева, периодически поднося к глазам лорнет, рассматривала молодых мужчин, стоящих у окна, и одновременно рассказывала княгине Долгоруковой о новой болезни своей болонки. Справа старый граф Шереметьев, багровея и наступая на собеседника, как матадор на быка, доказывал, что паровоз — это «чертово колесо», которое ровно через год сгинет с лица земли. Молодой барон Васильев, щеголяя модным галстуком и наглой усмешкой, ссылался на успехи бельгийских железных дорог.

Между тем внесли самовар, сервиз, молниеносно накрыли буфет. Тетушка сама разлила напиток по чашкам, раздавая их «по чину». Слуги скользили по залу с подносами, заставленными бокалами вина, голоса становились громче, смех — ярче, вот уже открыли ломберный стол — вечер набирал обороты. Но кто бы ко мне ни подходил, с кем бы ни приходилось говорить, краешком глаза я все время осторожно следила, где Мещерский стоит, с кем любезничает.

И очень быстро поняла, что весть об отставке и наследстве уже разнеслась по гостиной со скоростью верхового пожара.

Маменьки наточили коготки и мурлыкающими голосами выспрашивали Станислава о его семье, наследстве и перспективах. Редкие девицы брачного возраста, задержавшиеся на лето в столице, старательно улыбались, потупив глазки, и болтали по-французски — ведь именно французский во все времена считался языком любви.

Руки сами собой сжались в кулаки, но сделать я ничего не могла. Слишком много чужих глаз и ушей. Казалось, все эти люди пришли сюда только ради того, чтобы увидеть, как я сделаю нечто из ряда вон выходящее.

Особенно Мэри.

Великая княгиня беседовала с тетушкой, однако время от времени я чувствовала ее взгляд. Короткий, оценивающий — и неожиданно теплый.

— Мари, ты бледна, — сказала Мария Николаевна, обрывая разговор с Елизаветой Ивановной и поворачиваясь ко мне.

Ее голос прозвучал громче, чем требовали приличия — для всех, кто хотел слышать.

— Всего лишь усталость, ваше высочество, — ответила я, склонив голову.

— Проводи меня в будуар, что-то я притомилась от шума, — она говорила так, будто речь шла о пустяке, но тон не допускал возражений. — Хочу отдохнуть в тишине.

— С удовольствием, ваше высочество.

Она взяла меня под руку. Краем глаза я заметила, как тетушка одобрительно кивнула, и мы с великой княгиней вышли из гостиной.

В будуаре пахло сухоцветами. Мария Николаевна опустилась в кресло у окна, жестом приглашая меня сесть напротив.

— Мари, — начала она без обиняков, — я помню ту историю с дуэлью между Барятинским и Мещерским. И все понимаю.

Она выдержала паузу, давая мне время осознать услышанное.

— Но смею тебе напомнить… Общество не простит, если ты начнешь раздавать авансы, едва получив развод. Смирись. Некоторое время придется быть весьма сдержанной на публике.

Внутри все сжалось. Я уже открыла рот, чтобы возразить, но княгиня смотрела так строго, что возражения застряли в горле.

— Как долго? — спросила я.

— Пока Барятинский не появится в обществе с новой дамой или даже с невестой, — она пожала плечами. — Вот тогда сделаешь скорбное лицо и объявишь, что не можешь жить без мужчины. А пока… наслаждайся тем, что никто не прихлебывает шумно кофе и не ест яйца всмятку на завтрак, когда у тебя мигрень.

Я моргнула.

Она усмехнулась, становясь поразительно похожей на отца.

— Ты думала, я скажу: годы, Мари, годы епитимьи? — в ее голосе зазвучали снисходительные нотки. — Нет, голубушка. Это не монастырь. Это свет. Здесь все решается быстрее. И циничнее.

Я выдохнула. Медленно, стараясь, чтобы она не заметила, как дрожат мои пальцы.

Месяцы. Всего лишь месяцы. Я смогу. Я уже столько смогла.

— Спасибо, что предупредили, ваше высочество, — сказала я, подаваясь вперед и сжимая ее руки. — Я сделаю все, как вы сказали.

Она кивнула, вставая.

— Вернемся. Не будем создавать почву для сплетен.

В гостиной нас встретил ровный, почтительный гул. Великая княгиня громко, на весь зал, сообщила, что устала, и хочет уехать, но должна непременно отметить искусство тетушкиного повара, создавшего к чаю восхитительные десерты. Я шла рядом, улыбалась, кивала, а сама чувствовала на себе десятки взглядов. Любопытных, оценивающих, завистливых.

Мария Николаевна остановилась у дверей, обернулась ко мне, взяла за подбородок и поцеловала в щеку.

— Береги себя, Мари, — сказала она негромко, но так, что услышали все.

Тон гостиной изменился. Кто-то выдохнул, кто-то зашевелился, зашуршал юбками. Это было публичное одобрение. Знак: пусть барышня Березина уже не княгиня, но уже и не изгой. Не пария. У нее есть защита.

Я стояла у окна, провожая взглядом кареты, увозившие последних гостей. За стеклом серебрился майский вечер, фонари еще не зажгли, и подъезд к тетушкиной усадьбе казался плоским, нарисованным на картоне.

— Ну что, Машенька, — голос тетушки прозвучал у самого уха, — Станислав твой серьезный мужчина, с таким хоть на край, хоть за край. А ты сама как, выдюжишь? Вон сколько юбок вокруг него сегодня вилось.

— Выдюжу, — ответила я, не оборачиваясь.

Я смотрела на улицу, но видела не ее. Я видела Станислава, чей взгляд чувствовала на протяжении всего вечера. А еще видела себя — через полгода или год — свободную и не обязанную никому, кроме себя и человека, которого выбрало мое сердце.

— Тетушка, — сказала, отходя от окна, — а что у нас на ужин? За чаем я не смогла проглотить ни кусочка.

Она рассмеялась — неожиданно звонко, как молодая. И я вдруг поняла, что давно не слышала этого смеха.

— Ботвинья, Машенька, и расстегаи с визигой. Ты же любишь.

— Люблю, — улыбнулась я.

...Месяц пролетел как один долгий, тягучий день.

Я пила утренний чай, глядя, как солнечные блики играют на серебряной ложке. Воспоминания о приемных днях мелькали в голове, как страницы перевернутого альбома. Станислав приходил раз в три дня. Всегда ровно в четыре. Кланялся тетушке, здоровался с гостями, а потом — на минуту, всего на минуту — подходил ко мне. Мы говорили о пустяках. О погоде. О новых книгах. О том, как быстро летит время.

Он смотрел на меня так, будто хотел сказать что-то важное, но не решался. А я не решалась спрашивать.

Слишком много глаз. Слишком много сплетен. Великая княгиня предупреждала: «Некоторое время придется быть весьма сдержанной на публике». И я терпела. Не позволяла себе ни взгляда, ни вздоха, ни письма...

Пока однажды за утренним чаем тетушка не сообщила свежие сплетни:

— Да, кстати, Машенька, новость для тебя. Мишель-то наш... обзавелся покровительницей.

Я удивленно подняла бровь.

— Представь себе, взяли его на содержание, — тетушка рассмеялась так молодо и задорно, что я невольно поддержала ее.

— Откуда такие новости? — спросила я, отсмеявшись.

— Я вчера у Апраксиных была, там и узнала. Дама немолодая, говорят, из Опочининых. Дальняя родственница моего покойного мужа по линии его тетки, — она покачала головой. — Весьма состоятельная вдова.

Я сжала руки, вспоминая, как мы пытались выкупить мои вещи у Барятинского. В целом можно сказать — все получилось. Поверенный, мелкий человек, знакомый с управляющим Мишеля, выкупил почти все, что князь распродавал — рукодельный столик, клавесин, шкатулки, украшения...

Только портрет Барятинский не хотел отдавать до последнего. Пришлось просить брата вмешаться, и портрет выкупил цесаревич — для сестры.

Отныне портрет Марии Барятинской висел в галерее Зимнего дворца, как собственность императорской семьи. Я утешала себя тем, что в нем хотя бы не прибавилось дыр от пистолета или кинжала, и свято берегла маленький портрет меня самой, присланный Станиславом.

Тетушка, видимо, тоже припомнила злоключения с выкупом моих вещей, потому что нахмурилась и сказала:

— Какой позор для рода Барятинских! Впрочем, Мишель получил по заслугам. Опочинина — дама весьма строгая, и своих любезных кавалеров держит в рыцарских перчатках! Правда, ходят слухи, что сия дама не только о делах князюшки хлопотет, но и долги его платит, над чем даже пажи в Аничковом посмеиваются!

— Надеюсь, меня это никак не коснется? — встревожилась я.

— Тебя? — тетушка удивилась. — Машенька, ты теперь Березина. А он — чужой человек. Пусть катится в свою новую жизнь. С Богом да за порогом! А ты строй свою и даже не думай про этого подлеца!

Я пригубила чай и тихонько вздохнула.

Если Мишель начал появляться в свете с дамой, значит, и мне уже можно хотя бы посмотреть на Станислава подольше? Или еще нельзя?