60

Это случилось неделю спустя после новостей о Мишеле.

День был неприятный, какой-то серый и скучный. Мы никого не ждали. Я сидела в гостиной одна, если не считать тетушки, которая дремала в кресле с вышиванием в руках. За окном щебетали птицы, где-то вдалеке слышался скрип телеги и лай собак.

В дверь постучали.

Вошла Груня. Лицо у нее было такое растерянное, точно она увидела привидение.

— Барышня, там... капитан Мещерский. Просит принять.

Я поставила чашку. Ложка звякнула о блюдце, тетушка открыла глаза.

— В такой день? — спросила она, но я уже поднималась.

— Зови!

Станислав вошел в гостиную прямой, собранный, в новом сюртуке, от которого пахло свежим сукном и немного кельнской водой. Тетушка, успевшая принять вид строгой дуэньи, сидела в кресле у камина, сжимая пяльцы.

Он поклонился ей, потом мне и вновь повернулся к тетушке.

— Елизавета Ивановна, — произнес ровным тоном, в котором, однако, чувствовалось напряжение, — позвольте мне поговорить с Марией Ивановной наедине. Вопрос жизни и смерти!

Тетушка поджала губы, строго глянула на меня, потом на него. Он не отводил взгляда. И она — неожиданно — кивнула.

— Пять минут, капитан. Не больше.

И вышла, прикрыв за собой дверь. Но не до конца — я заметила край ее платья за косяком.

Станислав шагнул ко мне. Взял мои руки в свои. Пальцы подрагивали.

— Я не умею говорить красиво, Мари, — начал он тихо, взволнованно. — Я умею только делать. Поэтому скажу прямо. Я прошу вашей руки. Не сейчас, если вы не готовы. Но хочу, чтобы вы знали — я буду ждать столько, сколько понадобится.

Казалось, воздух в комнате стал плотнее. Или это мне было трудно дышать. Ладони вспотели, в горле образовался комок, который никак не получалось сглотнуть.

Столько месяцев — ожидания, страха, надежды. И вот теперь этот мужчина, не раз смотревший смерти в лицо, дрожит в ожидании моего ответа. Он не боялся лезть под пули, но боится, что я откажу.

Я выдержала паузу. Всего секунду. Но она заставила его побледнеть.

Потом улыбнулась.

— Не нужно ждать, Станислав, — мой голос звучал спокойно и ровно. — Я давно все решила.

Он замер. Я ощутила, как дрогнули его пальцы в моих руках. Потом медленно выдохнул — и улыбнулся. Такой улыбки я не видела на его лице никогда. Ни в Неаполе, ни на корабле, ни в оранжерее.

— Вы согласны?

— Согласна.

Он привлек меня к себе и обнял. Крепко, будто боялся, что я исчезну. Я уткнулась носом в его сюртук, вдыхая запах любимого мужчины. Не нужно было слов. Мы просто замерли, слушая, как колотятся наши сердца — и этого было достаточно.

За дверью кашлянули — тетушка напомнила о себе.

— Нам нужно сообщить маменьке, — сказала я, отстраняясь. И добавила, не удержавшись: — И великой княгине.

Станислав кивнул.

— Я готов.

Разумеется, первой узнала тетушка. К моему удивлению, она не спешила нас благословлять. Села в кресло и опустила взгляд на свои пальцы, которые, чуть подрагивая, поглаживали вышивку.

Я уже начала бояться, что она сейчас подождет губы, покачает головой и скажет что-нибудь вроде «не торопись, Машенька» или «всему свое время». Но она молчала.

— Елизавета Ивановна? — осторожно позвала я.

Она вздохнула. Тяжело, с каким-то надломом, будто сбрасывала с плеч давний груз.

— Я хотела быть уверена, что у вас серьезные намерения, господин Мещерский, — сказала она, наконец поднимая на нас глаза. — Что ж, вы меня убедили.

Я не стала спрашивать, чем именно он ее убедил. Может, своим терпением. Может, взглядом, которым провожал меня всякий раз, прощаясь. А может, тем, что каждый приемный день ровно в четыре, ни минутой раньше, ни минутой позже, он появлялся на пороге, кланялся и говорил: «Добрый вечер, Мария Ивановна».

Тетушка поднялась, подошла ко мне, провела ладонью по моей щеке. Сказала без улыбки, но в голосе ее я услышала то, чего не слышала давно — облегчение:

— Будьте счастливы, дети.

И вышла из гостиной, оставив нас одних.

Глядя ей вслед, я с трудом сдержала слезы. Пусть я давно была взрослой женщиной, но в этот момент ощутила всю важность одобрения, родственного благословения, почувствовала, как внутри разливается тепло, вызванное таким непростым принятием Станислава в круг большой семьи Березиных.

А через день приехала маменька.

Вошла стремительно, как всегда, пахнущая духами и шелком. В дверях задержалась, снимая перчатки, и глянула на меня так, будто видела впервые. Плащ бросила лакею, даже не взглянув на него. Подошла ко мне, взяла за плечи, осмотрела с головы до ног — словно проверяла, не похудела ли, не побледнела ли, не передумала ли.

— Скандал будет, Мари, — сказала она без предисловий. — Ты только что развелась, и тут же снова замуж. Люди будут говорить.

— Знаю, маменька. Люди всегда говорят.

Она помолчала. Села в кресло, выпрямив спину, положила руки на колени — вся поза выражала сдержанное неодобрение.

— Мещерский, — произнесла она строгим тоном. — Ты так и не смогла его позабыть...

Я напряглась, готовая отстаивать свое право быть с тем, кто мне дорог:

— Я люблю его, маменька.

Еще один взгляд — сухой, неодобрительный, и она вдруг произнесла со странным смирением:

— Что ж, значит, это судьба.

Я выдохнула.

— Вы не будете препятствовать?

Маменька усмехнулась — не весело, но и не зло.

— Препятствовать? Мари, ты всегда делала только то, что я от тебя хотела. Даже когда выходила за Барятинского — это был мой выбор, я решала твою судьбу, и вот к чему это все привело. А теперь… — она покачала головой и протянула мне руки. — Ты взрослая женщина, Мари. И сама решаешь, с кем прожить эту жизнь.

Поддаваясь порыву, я шагнула к ней, опустилась на колени и прижала ее ладони к своим щекам.

— Спасибо, — прошептала, боясь, что голос дрогнет и я расплачусь как девочка.

— Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива, — она улыбнулась, на этот раз по-матерински тепло. Ее глаза стали подозрительно влажными. — Остальное не важно.

Нагнувшись, она быстро чмокнула меня в лоб и сразу же отвернулась к окну, скрывая навернувшиеся слезы.

Александр приехал следом за маменькой.

Он не стал говорить высоких слов. Не стал рассыпаться в комплиментах Станиславу или поздравлениях мне. Просто подошел, обнял меня — по-мужски крепко, так что хрустнули ребра — и сказал:

— Мещерский — человек чести. Ему я готов доверить свою сестру.

Я уткнулась в его плечо и вдруг поняла, что плачу. Не от горя — от облегчения. Оттого, что все эти долгие месяцы я боялась, что не впишусь в это общество, не приживусь, так и буду чувствовать себя чужой, лишней. Что семья отвернется от дочери, которая сбежала от мужа и посмела подать на развод. Что придется выбирать между личным счастьем и мнением света.

Но теперь мне было абсолютно все равно, “что станет говорить княгиня Марья Алексевна”. Достаточно того, что близкие и любимые люди со мной, а не против меня.

— Спасибо вам всем, — прошептала я, сглатывая слезы.

— За что? — брат отстранился, глядя на меня с недоумением.

— За то, что не отреклись. За то, что приняли такую, как есть.

Он лишь отмахнулся:

— Мари, какое ты еще дитя! Мы же Березины!

Поцеловав меня в макушку, Александр ушел пить чай с тетушкой и маменькой. Я же, в счастливых слезах, осталась на попечении Груни.

Наверняка это в юном девичьем теле бурлили гормоны. Они давно мне уже жить не давали, примерно с того момента, как пан Крушинский упал на меня и вдавил в пол, защищая от пуль.

Но я, признаться, была совершенно не против.