61

Дата свадьбы была назначена без проволочек. Венчаться мы решили скромно, в ближайшей к дому тетушки приходской церкви, освященной в честь Симеона и Анны. Уже оттуда, получив документы, мы собирались уехать в небольшое имение Станислава, доставшееся ему по наследству.

Имение было в глубинке, где-то под Вологдой, но меня это совершенно не пугало. К тому же над моей головой дамокловым мечом висело пожелание Бенкендорфа. Да и сама хотела быть подальше от Петербурга, когда начнет сбываться предсказание Ленорман. А то, что оно сбудется, я даже не сомневалась.

Накануне свадьбы меня ждал сюрприз. В Петербург приехала Леонилла с мужем, князем Витгенштейном. Она остановилась у маменьки, и через три дня, не нарушая приличий, прислала записку с уведомлением о визите.

Я встречала их на крыльце. Холодный после ночного дождя ветер трепал полы моего платья, я куталась в шаль, но абсолютно не чувствовала холода. Только немного нервничала, глядя, как карета въезжает во двор.

Леонилла вышла первой. Высокая, прямая, в темно-синем визитном платье, с лицом, которое ничего не выражало... пока сестра не увидела меня.

— Ты, наверное, думала, что я не приеду? — усмехнулась она, останавливаясь в двух шагах. — Думала, что я слишком занята своей репутацией?

Я молчала, потому что именно это я и думала.

Леонилла вдруг шагнула вперед и обняла меня, а потом крепко прижала к себе.

— Ты моя сестра, Мари, — сказала она с некой горячностью, целуя меня в щеку. — Это главное.

Из-за ее плеча я увидела, как из кареты выбирается князь Витгенштейн. Высокий, сухой, с выражением вечной скуки на лице. Он кивнул мне, но подходить не стал. Сделал вид, что любуется лепниной, чтобы дать нам с сестрой посекретничать.

Но это были не все сюрпризы.

Пока мы с Леонилой обнимались, пряча слезы в кружевных платочках, к особняку подъехала еще одна карета. Я замерла, не знаю, друг там или враг. Но в этот момент подоспевший лакей открыл дверцу, и наружу показалась... графиня Шиловская!

— Анна Гавриловна!

Выпутавшись из объятий сестры, я нетерпеливо бросилась к ней. И замерла на полдороги, осознавая, как она постарела.

Графиня двигалась медленно и почти всем весом опиралась на руку лакея. В ее волосах прибавилось седины, морщин стало больше, и они стали глубже. Но осанка была по-прежнему безупречной, а взгляд — проницательным.

Шиловская не стала дожидаться, пока я отомру. Шагнула ко мне сама, отпуская лакея, взяла мое лицо в ладони и расцеловала в обе щеки.

— Я знала, что вы справитесь, милая, — улыбнулась она, глядя на мой потрясенный вид. — Я в вас не сомневалась.

Тон у нее тоже был прежним — твердым, уверенным.

У меня от эмоций перехватило дыхание. Чувствуя, как на глазах выступают слезы, я могла лишь молча кивать и сжимать ее пальцы.

В тот же день приехал Станислав. Вошел неслышно, как всегда. В напряженной тишине поклонился тетушке и графине, сидевшим отдельно, поздоровался с князем Витгенштейном (тот кивнул сухо, но без неприязни, и пожал ему руку), и только потом подошел к нам с сестрой.

Леонилла рассматривала его долго. Придирчиво. С головы до ног, как лошадь на ярмарке. Обошла вокруг, будто на смотре, наконец с важным видом кивнула:

— Что ж, Мари, этот лучше предыдущего. Намного.

Станислав не смутился. Терпеливо выдержал смотр и усмехнулся уголком рта:

— Благодарю, княгиня.

Гостиную наполнил одобрительный гул — атмосфера была разряжена.

А к ужину подтянулись и все остальные: маменька с Александром, сестра Ольга с мужем, братья Владимир, Анатолий и Виктор.

Те, кого я знала только по воспоминаниям Мари, да по портретам в картинной галерее, сейчас собрались вокруг меня. Не призраки из прошлого, не скупые строчки в исторических статьях. А живые люди с огнем в глазах. Умеющие смеяться, любить, ненавидеть, переживать — так же, как и все на земле.

Я смотрела на этих людей и думала: Мари была бы счастлива узнать, что родные радуются за нее. Она боялась их осуждения, но забыла, что семья, пусть не без ссор и споров, все же — семья. Здесь, за этим столом, не было чужих и не было тех, кто не желал бы ей счастья.

Так что вечер перед свадьбой выдался очень насыщенным. Уезжали гости далеко за полночь, последней удалилась маменька, прихватив с собой тетушку.

Я догадывалась, что они будут стоять у крыльца еще очень долго, обсуждая что-то свое, женское, чтобы дать нам со Станиславом побыть вдвоем.

Мой любимый стоял у окна, глядя на улицу. Я видела его отражение в темном стекле — спокойное, сосредоточенное и в то же время немного потерянное. Словно он сам не верил, что все это происходит на самом деле. Что уже завтра мы будем принадлежать друг другу по всем законам — и Божьим, и человеческим.

А я пыталась собраться с духом. Пыталась переступить через страх и сомнения, засевшие в горле колючим комком.

Давай, Мари, скажи ему правду. Сейчас, а не после свадьбы. Ведь так будет честно, нельзя начинать жизнь со лжи. Он должен знать, а я... должна облегчить свою душу.

Станислав обернулся и увидел, что я тереблю край своей шали.

— Волнуетесь, Мари? — спросил он негромко. — Не стоит. Я обо всем договорился, и клянусь, не позволю никому вас обидеть.

Он думает, что меня беспокоят сплетни о нашем браке, которые уже несутся по улицам со скоростью бешеной лошади? Какая нелепица...

— Да, — призналась я, еще крепче сжимая бахрому. — Но не из-за свадьбы. А из-за того, что вы ничего обо мне не знаете.

— Я знаю все, что мне нужно, чтобы жениться на вас, — он улыбнулся, уверенно и спокойно.

Я покачала головой:

— Есть еще кое-что... что вы должны знать.

Много раз я обдумывала свое признание, подбирала слова, заучивала речь наизусть. Но никогда не думала, насколько трудно будет сказать первое слово. Насколько трудно признаться в том, что я — самозванка и все это время играла роль той, кем не являюсь.

— Мари...

— Нет, не перебивайте, а то я никогда не решусь!

Я сделала глубокий вдох — такой глубокий, что закружилась голова.

Он терпеливо ждал. И я, глядя ему в глаза, тихо заговорила:

— Я не сумасшедшая. Но и не та Мари, какую вы знали прежде. Я помню все ее чувства. Помню, как Мари любила вас. Как боялась. Как страдала. Но мыслю иначе. Потому что моя душа пришла из такого далекого будущего, что вы себе и представить не можете...

Я оборвала себя, чувствуя, что еще хоть звук — и я разрыдаюсь.

Станислав тоже молчал. Он не двигался, просто изучал меня взглядом. Пауза затягивалась, тишина становилась плотнее. Я смотрела ему в глаза, а внутри все сжималось.

Что он сделает? Поверит ли мне? Отменит свадьбу? Назовет обманщицей?

Я боялась увидеть в его глазах страх, отвращение, недоверие или ужас. Боялась, что он предаст меня так же, как предавали все, кто был до него. И я уже почти приготовилась к этому, как вдруг...

Он молча шагнул ко мне. Опустился на одно колено у кресла и взял мои руки в свои.

— Вы — моя жизнь, — сказал с такой незыблемой твердостью, что я замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Какая разница, откуда пришла душа, если она вернулась домой?

Слезы все-таки потекли. Я чувствовала, как они бегут по щекам, но не стала их вытирать.

— То есть... — прошептала, не в силах поверить в услышанное, ища в глазах Станислава хоть каплю сомнения, — то есть... вы согласны на мне жениться?

Он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у меня всегда замирало сердце.

— Я был согласен жениться на вас еще в тот день, когда вы вытащили меня из сточной канавы в Афинах. Так что мне все равно, пришли вы из прошлого или из будущего, та вы Мари или другая. Все, что мне важно, это то, что я вас люблю.

Забыв про светские правила, про то, что нас могут увидеть в окно, что в гостиную в любой момент может кто-то войти... Станислав привлек меня к себе и — поцеловал. Медленно, нежно. В губы. Впервые позволяя себе то, о чем мы оба мечтали долгие месяцы.

Я отвечала ему с легкой горечью. Ведь он так меня и не понял.

Станислав принял мои слова за метафору, за поэтическое объяснение перемен, произошедших со мной. Но для него, человека своего времени, это было достаточным.

А я слишком его любила, чтобы сказать: «Ваша Мари умерла в Неаполе, думая, что вы тоже мертвы. Ее брак с Барятинским был наказанием, которое она сама на себя возложила и сама же стала своим палачом…»

Он никогда не узнает этого. Не от меня. Но я буду жить за нее и любить — за нас обоих.