25

Что ж, этот день оказался весьма насыщенным на события, а ведь мне предстоял еще ужин с графиней Шиловской!

Готовиться к нему мы с Груней начали загодя, обсудив, что блистать перед Анной Гавриловной мне не нужно, не тот случай. Напротив, стоит подчеркнуть скромность, воспитание и худобу. Поэтому я выбрала строгое платье: чехол из плотного шелка красивого серебристого цвета, а поверх него три слоя тонкой кружевной «дымки».

Подобные платья считались полутраурными, но иногда дамы надевали их на светские вечера или балы, чтобы показать, что не настроены на веселье.

Мне оно подошло идеально. И худобу подчеркнуло, где нужно, и лицу придало болезненный землистый оттенок. А вырез, из которого торчали ключицы, мы с Груней прикрыли шелковой косынкой, заколов ее брошью с голубым топазом — совсем в серость углубляться не стоит.

Волосы уложили без особых изысков — в корону из кос. А сверху Груня обвила косы чем-то вроде тюрбана, свитого из двух платков — серого и голубого.

Я оценила свой вид. Мило, нарядно и по правилам. Княгиня Барятинская — дама замужняя, волосы должны быть прикрыты, хотя бы формально.

Для тепла прихватила еще и палантин. Черный шерстяной прямоугольник, расшитый по краям пунцовыми розами. Такую же яркую розу Груня принесла мне, чтобы приколоть на груди. Отказываться я не стала. Бутон источал тонкий запах и оттенял мой страдальческий вид.

А вот в волосы крепить цветы я не стала. Не бал, всего лишь ужин на двоих.

— Едут! Едут! — донесся с улицы звонкий мальчишеский голос.

Заскрипели ворота, впуская карету графини. Я в последний раз глянула на себя в зеркало, мазнула по губам кисточкой с оливковым маслом, чтобы выглядели свежее и ни в коем случае не пересохли у камина. И кивнула Груне: пора!

В столовой все было готово к ужину. Тепло, светло. У камина уютно стояли кресла, низкий диванчик с фигурной спинкой и вазы с цветами. В воздухе витали аппетитные запахи, говоря, что повар расстарался. И если забыть о слякоти за окном, можно было подумать, что очутился в раю.

Стол был накрыт по всем правилам. Казалось, все здесь вымеряли по натянутой нитке, а складки на салфетках для жесткости смазали мылом или воском.

Диванчик уже занимала графиня Шиловская. Вопреки моим ожиданиям, она оказалась высокой, сухопарой и строгой на вид старухой из тех, что не меняются десятилетиями. Темно-синее, почти черное платье, отделанное позументом, сидело на ней как военная форма. Я бы не удивилась, узнав, что ее муж был генералом.

— Анна Гавриловна!

— Машенька, — воскликнула она, поднимаясь, — ну наконец-то!

Я собралась чинно присесть в книксене, но графиня сама пошла мне навстречу, обняла, поцеловала в щеку, потом слегка отстранилась и пристально оглядела с ног до головы. Ее взгляд подмечал все — и худобу, и бледность, и то, что меня все еще знобит после пережитого.

— Твой болван целый месяц кормил меня отговорками, — ее брови сердито нахмурились, — уверял, что ты простудилась! А эта наглая иноземка осмелилась захлопнуть дверь перед моим носом, вопя, что ты заразна! Ты хоть получала мои письма?

Мое изумление было искренним. Ни о каких письмах я не помнила и никто мне о них не сказал.

Шиповская коротко хмыкнула:

— Ясно. Милая девочка, я писала тебе трижды. Спроси у своей «заботливой»

камеристки, этой итальянской змеи, куда она их подевала.

— Не могу, — слабо улыбнулась я. — Я ее вчера уволила.

— Было за что?

Дождавшись утвердительного кивка, графиня покачала седой головой:

— Ох, видимо, зря я уехала в Рим и оставила тебя здесь одну, в лапах этого... —

она запнулась, сдержав крепкое словцо, и взяла меня за руку. — Никогда себе не

прощу.

Я всхлипнула. Причем неожиданно для себя. Просто к горлу вдруг подкатил комок,

глаза защипало, и я, взрослая сильная женщина, прошедшая за свою жизнь огонь,

воду и медные трубы, вдруг... разревелась как девчонка.

Слезы катились градом. Я не могла их остановить, лишь чувствовала, как сквозь

напряжение из меня прет чужое отчаяние.

— Ну полноте, полноте, — графиня участливо похлопала меня по руке.

Затем усадила на диванчик рядом с собой, вручила собственный платок и тем же

строгим, но мягким тоном приказала:

— Рассказывай!

Меня не нужно было упрашивать. Слова полились вперемежку со слезами и всхлипами, причем я ничуть не лукавила и не притворялась. Будто вовсе и не я то была, а часть настоящей Марии, та самая, что осталась во мне и время от времени просыпалась, то подбрасывая картинки из прошлого, то помогая ориентироваться в настоящем.

Вскоре графиня знала уже обо всем. О странной болезни, которую Чиччола небрежно назвала «женским недомоганием», о подозрительных розах, о пропавшей косметике и загадочно погибшей Фридерике.

Наверное, это все же была истерика. Запоздалая, конечно, учитывая, что я здесь уже несколько дней. Но когда-нибудь она все же должна была случиться и дать выход тому напряжению, в котором я круглосуточно находилась.

Я сама не замечала, как ломала руки, металась по набитому конским волосом сиденью и говорила, говорила, говорила без умолку. А уж о визите баронессы и поведении князя наябедничала без всякой жалости. Интуиция подсказывала, что графиня этого просто так не оставит.

Под конец я в красках расписала нападение на кухне.

— Нож, Анна Гавриловна! — меня накрыл не притворный ужас от осознания, что я чуть не погибла. — Он едва не вонзился мне в голову. Вот, смотрите, что я нашла.

— Вот как, даже убийством не побрезговали... — тихо проговорила Шиловская, глядя на изумрудную запонку в моей ладони. — Знаешь, Машенька, что-то проголодалась я. Давай-ка сперва поедим, а там и беседу продолжим.

Взяв запонку, она посмотрела на нее сквозь лорнет и закончила жестким тоном, не терпящим возражений:

— А это пусть пока у меня полежит. Кажется, знаю я, кто владелец.

— А это пусть пока у меня полежит. Кажется, знаю я, кто владелец.

Конечно, мне отчаянно хотелось узнать, совпадают ли подозрения графини с моими. Но сначала пришлось исполнить долг хозяйки и пригласить гостью к столу.

Начали мы с восхитительной ухи. Прозрачный наваристый бульон с кусочками рыбы и тончайшими колечками овощей дополняли расстегайки с визигой. Графиня с удовольствием съела пирожок, запивая ухой, а я под ее уютное бормотание о пользе бульона для больных лишь одобрительно кивала. К супу я велела подать перепелиные яйца, фаршированные паштетом, ломтики сыра, красную икру на легких тостах и хрустящий зеленый латук.

Мне пришлось уговаривать гостью попробовать все, хоть понемногу, поскольку Анна Гавриловна, ссылаясь на возраст, сначала отнекивалась. Но вскоре сдалась под моим напором, хотя сама я лишь отщипывала маленькие кусочки — аппетита не было, зато бульон пила с удовольствием.

После первой перемены блюд подали пулярку с рисом и сухофруктами. «Сарацинское зерно» отлично разварилось, да и курочка была хороша. Графиня съела ложку риса и крылышко, но от добавки вежливо отказалась.

В тайне радуясь, что ужин не затянется, я велела подавать самовар и сладости. Лакей тут же внес прекрасный серебряный самовар, заварочный чайник, сливочник, блюдце с лимоном, вазочку с колотым сахаром, маленькие розетки с разным вареньем, мед, баранки, маковые сайки, теплый калач, тарелочку с орехами и сухофруктами.

— Простите, Анна Гавриловна, — развела я руками, поймывая ее заинтересованный взгляд, — но мне очень хотелось выпить с вами чаю по-русски. Без новомодных печений.

Графиня радостно улыбнулась:

— Ах, Машенька, так это же чудесно! Прямо как в старые добрые времена!

Она подождала, пока я подам ей чай с лимоном и сахаром, сделала несколько мелких глотков и отставила чашку. Все благодушие слетело с ее лица, когда она подняла на меня строгий взгляд.