26

Однако вместо откровений, которые я ожидала, Анна Гавриловна приказала:

— Всем выйти.

Ее голос звучал негромко, но с неоспоримой властностью хозяйки дома.

Воздух в столовой будто сгустился. Лакей у буфета вздрогнул, его взгляд, растерянный и вопрошающий, устремился на меня. Две горничные, стоявшие в дверях в ожидании смены блюд, переглянулись в немой панике. Они буквально замерли на месте, не решаясь ослушаться графиню, но и не смея выполнить приказ без подтверждения своей госпожи. Даже Груня бросила на меня растерянный взгляд — ей тоже выйти?

Я почувствовала, как под воротником платья выступает предательский жар.

На меня смотрели несколько пар глаз и ждали моего слова. Анна Гавриловна тоже ждала. Не суетилась, не торопилась. Она не сомневалась в моем решении ни на миг.

Медленно, сохраняя на лице маску холодного спокойствия, я кивнула:

— Кто не слышал? Выйдите все и закройте дверь.

К счастью, голос прозвучал достаточно твердо. Этого было достаточно.

Лакей и горничные, словно призраки, мгновенно и бесшумно растворились за тяжелой дверью. Последней вышла Груня. На пороге она все же обернулась, бросая на меня еще один вопрошающий взгляд. Я ответила ей чуть заметным кивком.

А едва щелкнул замок — графиня повернулась ко мне. Смотрела она остро, пронзительно, отбросив светскую мишуру. Ее взгляд прошел по мне как рентген. Я даже на миг ощутила себя сидящей где-то в полицейском участке, под ярким светом электрической лампы. И невольно задумалась, где так нагрешила.

— Ты ведь уже догадалась, Машенька, — голос Шиловской прозвучал тихо, но с железной уверенностью, от которой по моей спине пробежали мурашки, — что эти грязные покушения не имеют ни малейшего отношения к любовным шашням твоего ветреного мужа? Он хоть и болван, и эгоист, но не подлец. Убийство собственной жены — это грязь, в которой он вряд ли захочет вывалять княжескую честь и свою карьеру.

«А убийством несчастного Мещерского не побрезговал себя запятнать», — пронеслось у меня в голове, и горький комок подкатил к горлу. Но я лишь молча кивнула, еще крепче сжимая в руках свою чашку.

— И не подруга твоя бывшая, — продолжила Анна Гавриловна, с легким презрением отводя взгляд в сторону, будто представляя себе баронессу. — Слишком труслива и расчетлива она для такого риска. Да и ее знаменитый дядюшка, шеф жандармов, вряд ли станет покрывать покушение на фрейлину императрицы, хоть и бывшую. Слишком много шума.

Я нашла в себе силы возразить, но не слишком уверенно:

— А запонка?.. Анна Гавриловна, она очень похожа на те украшения, что носит Елена. Баронесса любит изумруды.

— Да, очень похожа, — согласилась графиня, взяв со стола злополучную вещицу и снова повертев ее в пальцах. Блеск изумруда слепил глаза. — Даже не удивлюсь, если это одна из ее пары. Но, при всем моем глубоко неприязненном отношении к этой авантюристке, я не стану зря бросаться обвинениями. А вот в то, что кто-то нарочно стащил вещицу и подбросил тебе в суматохе, чтобы отвести подозрения в нужную сторону... о, в это я верю безоговорочно.

Цепкий взгляд Анны Гавриловны заставил меня нахмуриться. Она явно намекала на что-то, что я, вернее настоящая Мария, должна была знать.

Неужели дело и правда в тех письмах или в пророчестве Ленорман?

Я должна была это выяснить, но при этом не вызвать подозрений Шиловской.

— Если... если это не Мишель и не Елена, — начала я задумчиво, — то кому нужна моя смерть? И зачем? Что я такого сделала? Я же удалилась от Двора и ни на что не влияю.

Графиня покачала головой. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, смешанную с суровой решимостью.

— Кому? — она сделала паузу, давая своим словам прочно осесть в моем сознании. — Конечно же, мафии, милочка.

Мафии?!

Слово из дешевых детективов прозвучало здесь, в роскошной столовой XIX века, так же нелепо и пугающе, как выстрел в оперном театре.

Я уставилась на графиню, не веря своим ушам. Ну не могла она использовать этот гротескный анахронизм, наверное я ослышалась. Но нет, слух меня не подвел, как оказалось.

— Разве ты еще не поняла? Тебя обложила самая настоящая сицилийская мафия, — произнесла Шиповская с леденящим душу спокойствием. — Их люди повсюду в этих благословенных краях. Они умудряются проникать даже в самые респектабельные дома под видом слуг, горничных, садовников. И у каждого, заметь, на руках есть безупречное рекомендательное письмо от какого-нибудь уважаемого человека, часто даже от ваших личных знакомых.

Она горько усмехнулась.

— Как и где они их достают — для меня загадка. Знаю лишь, что сама недавно получила письмо от дальних родственников с настоятельной просьбой дать рекомендацию одной милой барышне из Палермо. Я поначалу даже согласилась, но когда увидела эту «барышню»... Нет, не понравилось мне, как она шныряла глазами по моему столовому серебру и оценивала портъеры. Передумала.

Мой взгляд, должно быть, выражал полнейшее потрясение. Глоток чая, который я машинально отпила, застрял в горле.

— Вы думаете... что Чиччола... из мафии? — выдохнула, с трудом его проглотив.

— Даже не сомневаюсь, Машенька, — отрезала графиня. — Синьора Анжела Чиччола родом из Карлеоне. Но она всего лишь исполнитель. Пешка. Как и тот негодяй, который едва не вонзил в тебя нож на кухне. Они называют себя "Наше дело", хотя на самом деле лезут в дела других. Наши службы давно с ними столкнулись.

Шиповская снова пристально посмотрела на меня. На этот раз в ее взгляде я отметила безжалостный, педагогический интерес. Будто она хотела прочитать мои мысли или подозревала, что я что-то скрываю.

— А вот кто истинный заказчик... — тут она сделала многозначительную паузу, — это ты сама должна догадаться, моя дорогая. Используй тот ум, что спрятан за этими прекрасными глазами. Подумай, кому ты мешаешь по-настоящему? Ну, кроме твоего незадачливого мужа и его легкомысленного увлечения, конечно. Кому твоя жизнь встала поперек горла?