32

Подготовка к вечеру у Фикельмонов оказалась целой битвой, где каждому специалисту нужно было доказать свое превосходство.

— Мадам, — шептал куафёр, закручивая очередную прядь на папильотку, — такие волосы... цвет спелой пшеницы и эта шелковистость! Уверяю вас, ни у одной знатной дамы в Неаполе нет такого сокровища. Позвольте мне хоть кончики щипцами пройти, для упругости локонов...

— Не смейте, — парировала я, ловя его отражение в зеркале. — Ваши щипцы только жгут и сушат. Я не намерена ради одного вечера лишаться половины волос.

— О, мадам, вы слишком строги! — вздохнул он театрально, но руки его продолжали ловко работать. — Но что поделать... Папильотки, конечно, дают более нежный завиток. И если смочить их сахарной водой, то в свете канделябров ваша прическа будет сиять, словно усыпана бриллиантовой пылью.

Следующей на поле боя появилась модистка, привезшая готовое платье.

— О, сеньора! — воскликнула она, закалывая последнюю булавку. — Посмотрите, какие формы! Какая талия! Это же чистейшее искусство. Позвольте лишь чуть подтянуть шнуровку на корсете...

— Не стоит, — я мягко, но твердо остановила ее. — Все и так прекрасно. Платье сидит безупречно.

Ее быстрые, как у птички, глазки метнулись к зеркалу, и я уловила в них тень досады. Она явно хотела сказать, что мне не хватает пышности в груди, но шестьдесят золотых пиастров, которые я ей отсчитала, заставили итальянку прикусить язык.

— Вы правы, ваша светлость, — со сладкой улыбкой согласилась она. — Безупречно. Настоящие блонды и венецианское кружево творят чудеса.

Даже ювелир, у которого мы с Груней за день до этого выбирали украшения, не удержался от комплиментов, выкладывая на черный бархат сапфировую парюру.

— Синьора, — говорил он, почтительно склоняя голову, — позвольте вас уверить, вы — истинная северная звезда! Я никогда не видел такой «донны беллы». Вы затмите всех, даже саму хозяйку вечера.

Я лишь усмехнулась, вспомнив, что Долли Фикельмон уже под сорок.

— Вы льстите, маэстро. Но камни и впрямь хороши. Заверните, я беру. И запишите счет на имя князя Барятинского.

Последняя фраза вырвалась у меня без всякой внутренней борьбы, будто я всю жизнь только и делала, что жила за счет мужа.

Сам муж, если и возражал против покупки, то мне ничего не сказал. Мы с ним за все это время виделись лишь один раз, едва не столкнувшись каретами в воротах особняка. Я как раз возвращалась с прогулки, а он снова куда-то сбегал. Мы обменялись сдержанными кивками и разъехались в разные стороны.

Надо сказать, что меня такое поведение вполне устраивало. Было бы хуже, настаивай Барятинский на внимании или (не дай бог!) на выполнении супружеского долга. А так мы с ним вели вполне обычную семейную жизнь по меркам аристократов. Он сбрасывал «пар» у любовницы, а я в тайне от всех, даже от Груни, планировала свой побег.

Но сначала мне предстоял вечер у Фикельмонов.

В назначенный час мы с «дорогим Мишелем» встретились у подножия лестницы. На мне было синее платье того оттенка, что зовут «королевским», с золотистыми кружевами.

Реакция князя была мгновенной.

— Мари... — произнес он с искренним изумлением, поднося мою руку к губам. — Ты выглядишь... ослепительно.

— Ты тоже весьма элегантен, Мишель, — я холодно улыбнулась, отметив в его глазах мужской интерес.

Он и впрямь был хорош в синем бархатном кафтане, с сапфировой булавкой у горла, идеально гармонировавшей с моими украшениями. Но в ответ на мою вежливую отстраненность его восхищение быстро сменилось досадой, и всю дорогу до палаццо Фикельмонов мы не проронили ни слова.

Меня это молчание вполне устраивало. В тесном пространстве кареты я с болезненной остротой поняла, что графиня Шилова была права. Бежать надо. Не потому, что он опасен, а потому, что он — чужой. Его парфюм казался мне назойливым, его дыхание — раздражающим. Между нами не было ничего — ни капли химии.

Наконец карета остановилась перед старинным палаццо. Я отметила, что фасад недавно оштукатурили, утраты мозаик прикрыли гирляндами из веток и зажгли факелы. В быстро наступающих сумерках это выглядело великолепно.

Нас ожидали сразу шесть лакеев — двое держали фонари, двое помогали выйти из кареты, еще двое провожали к двери, распахнутой парой швейцаров в австрийских мундирах.

Я намеренно шла не торопясь, оттягивая момент, когда увижу внучку Кутузова, о которой столько читала. Внутри все дрожало от нетерпения, но я сдерживала себя, боясь смазать впечатление первой встречи.

Они стояли у подножия мраморной лестницы: хозяин дома, а рядом — его жена. Карл Людвиг Фикельмон и Дарья Федоровна, урожденная графиня Тизенгаузен. Он — высокий, полноватый, в мундире с орденами. Она — ниже ростом, со сдержанной улыбкой, одетая с той умной тонкостью, когда вечерний наряд скрывает недостатки больше, чем подчеркивает достоинства.

Именно она первой обратилась ко мне.

— Сударыня, — в глазах Долли Фикельмон светилось неподдельное любопытство, — будь вы статуей, вас бы немедля похитили для луврского собрания! Я невероятно счастлива, что вы почтили наш дом своим визитом.

Говорила она по-русски, но с легким акцентом. А голос ее звучал как тихая музыка.

Я смущенно присела в книксене, чувствуя, что заливаюсь румянцем.

— Вы слишком добры, графиня. Для меня большая честь быть принятой в вашем доме.

Моему спутнику она адресовала куда более формальный комплимент:

— Князь, вы, без сомнения, самый счастливый человек на свете, ибо можете ежедневно любоваться таким сокровищем.

Вскоре к нам присоединилась их дочь, Элизабет Александрина, и снова пришлось обмениваться любезностями. Но долго задерживаться у входа не пришлось — гости прибывали один за другим.

В уютной гостиной, разбитой на модные «островки» растениями и статуями, было уже многолюдно. Мы с мужем медленно двигались сквозь толпу, пока он не нашел знакомых и не вступил в беседу. Я вежливо замерла рядом, и в этот момент увидела их.

Елену фон Шталлер. А за ее спиной, опустив глаза, стояла... Чиччола! Дрянь, которая обворовывала несчастную княгиню Барятинскую и на самом деле ее убила!

Первый порыв — подойти и влепить ей пощечину — я подавила. Скандал в чужом доме? Немыслимо. Надо действовать тоньше.

Я дождалась, пока обе меня заметят. Елена тут же изменилась в лице, ее взгляд стрельнул на стоящего рядом со мной Михаила. У Чиччолы дрогнули губы, но она быстро поджала их, делая вид, что мы не знакомы. Я же сладко улыбнулась супругу и интимным жестом коснулась его рукава:

— Мишель, здесь немного душно... Не проводишь ли меня к окну?

Князь был явно недоволен, что я прервала его беседу, но светский этикет не оставлял ему выбора. Резко развернувшись, он на мгновение встретился взглядом с баронессой. О, какая молния вспыхнула в его глазах!

— Мари, это неуместно, — сквозь зуба процедил муженек, но все же подал мне руку.

Я послала Елене безмятежную улыбку. Убедилась, что она смотрит, и потянулась к супругу. Почти прильнув к нему — так, чтобы не нарушать законы приличий, но подчеркнуть наши близкие отношения, — нежным полушепотом пожурела:

— Дорогой, не стоит привлекать внимание к своим... маленьким увлечениям. Хозяйка дома, я слышала, высоко ценит семейную верность. Она может обидеться.

Попадание было точным. Скулы Михаила напряглись, на них выступили желваки. Влияние Долли Фикельмон было ему куда важнее, чем улыбка любовницы.

— Ты последнее время ведешь себя странно, — резко бросил он.

Странно? То ли еще будет, «любимый»! Я пока лишь разминаюсь.

Второй раз напоминать не пришлось. Мишель шагнул со мной к окну, оставив баронессу с выражением леденящей ярости на прелестном личике.

У окна я сделала вид, что любуюсь зимним розарием, отделенным от площади ажурной, невысокой оградой.

— Какие причудливые завитки, — заметила вслух. — Право, кажется, по ним можно забраться, как по лестнице. Жаль, только, что юбки мешают.

Мишель что-то буркнул в ответ и уже собирался уйти, когда в гостиную вернулась чета Фикельмонов.