36

Позавтракав и сослав Проньку обратно на кухню, я легкой походкой проследовала в гостиную. А затем, скинув туфли, стрелой метнулась в спальню и прильнула ухом к двери, ведущей в покои мужа.

Угадала! Он ночевал дома. А сейчас из его комнат доносился аромат кофе и шелест бумаги. По всей видимости, он читал свежую газету.

Эту мысль подтвердил характерный звук. Мишель разрезал газету ножом для удобства.

Вновь зашелестела бумага.

Князь хмыкнул и велел кому-то отнести записку по адресу.

Записку?!

Я застыла как изваяние. Все тело скрутило от внезапного подозрения: уж не о моей ли записке речь?!

Хорошо, что я ожидала чего-то подобного и постаралась завуалировать свой интерес. Груню в предательстве сложно винить, она человек подневольный. Хотя и секретами с ней тоже не стоит делиться.

Однако сейчас меня возмутила не Груня, а тон Барятинского. Похоже, он относится к супруге как к неразумному ребенку. Мне это в какой-то мере на руку, но...

Записку унесли. Не в силах усидеть на месте, я прошла в гостиную и остановилась у клавишного инструмента. Подняв резную крышку, с облегчением вздохнула — кабинетное фортепиано! Знакомый набор клавиш словно сам собою прыгнул под пальцы, и... божественные звуки «Лунной сонаты» поплыли по комнате.

Я даже не заметила, как ловко придвинула себе ногой обтянутый бархатом табурет, села, аккуратно расправила платье и погрузилась в звуки музыки, успокаивающие мое сердце.

Через несколько минут потянуло холодком и запахом кухни. Я чуть скосила глаза и увидела, что в дверях столпились слуги.

— Барыня-то... снова играет! — всхлипнула одна из служанок, вытирая слезы. — Вот уж не думала...

— Тише ты, — зашикала на нее вторая. — Слушай!

Я вдруг вспомнила, как тонкие пальцы Марии Березиной порхали над клавишами. Значит, княжна играла... Когда же она забросила музыку? Неужели после смерти Мещерского?

Закончив сонату, я на секунду растерялась. Что еще можно сыграть? И тут в голове прозвучал голос моей старой преподавательницы: «В любой непонятной ситуации, детка, играй Моцарта!»

Я глубоко вздохнула, и пальцы сами извлекли знакомую мелодию. Угадала — слуги заулыбались, кто-то даже начал покачивать головой в такт.

Внезапно они разбежались. На пороге возник князь.

— Мари, ты играешь... — произнес он, пристально меня разглядывая.

Я же выглядела как настоящая аристократка в уютном пепельно-розовом утреннем платье, закрытом от шеи до пят. Длинные рукава с кисейными манжетами подчеркивали хрупкость запястий. Волосы, поднятые наверх, были прикрыты муслиновым чепчиком с шелковыми розами, и от этого моя шея казалась изящнее. О да, я успела оценить красоту княгини Барятинской.

— Играю, Мишель.

Я чуть повернула к нему голову, и меня пронзило новое воспоминание — эти же руки, безвольно лежащие на клавишах. Мария Барятинская перестала играть после смерти Станислава!

Ох, кажется, и мне не стоило этого делать...

Князь прищурился, но я чудом умудрилась сохранить безмятежное выражение лица и заиграла «Колыбельную».

Постояв еще мгновение, Мишель развернулся и вышел. Я же упрямо доиграла до конца, затем еще одну пьесу, и только после этого подозвала Проньку:

— Груня еще не пришла?

— Нет, барыня.

— Тогда подай чай в будуар. Я устала.

Та бросилась выполнять поручение.

Чай я растягивала как могла. Потому что заняться было катастрофически нечем, да и нервное напряжение не отпускало.

Наконец, после того как Иван Ильич уже в третий раз вскипятил самовар, появилась и Груня. Раскрасневшаяся, видимо от быстрой ходьбы, запыхавшаяся, но с сияющими глазами и пачкой писем в руках.

— Княгинюшка! — заявила она, косясь на Проньку. — Это все от гостей вчерашних. Все осведомляются о вашем здоровье.

Я удивленно нахмурилась, но тут же сообразила: это просто светская любезность. Вскрыв первое письмо ножом, только хмыкнула: подтаявший сургуч плохо скрывал грубый шов. Печать была сломана. А значит, все эти письма уже прочитал мой муж.

— Ступай на кухню, пока ты тут не нужна, — избавилась я от Проньки.

А едва девчонка ушла, внимательно посмотрела на Груню:

— Ну что, князь мою записку читал?

Та даже отпираться не стала, тут же повалилась в ноги:

— Читал, княгинюшка! Я из дома выйти еще не успела, как Прохор меня остановил. Сказал, барин велел лично ему докладывать, если вы кому-то писать надумаете, али с кем-то встречаться.

Я только вздохнула и, покачав головой, приказала ей встать:

— Поднимайся, нечего тут пыль вытирать.

— Вы не серчаете, княгинюшка? — она умоляюще прижала руки к груди.

— Не серчаю. Тем более знала, что так и будет. Ты вот что, Груня, принеси-ка мне письменный прибор. И вели никому меня не беспокоить.

Перебрав всю стопку писем, я наконец нашла то, что искала — тяжелый конверт с целой посольской печатью Долли Фикельмон. Мишель не рискнул его вскрыть.

Дрожащими руками я аккуратно сломала печать. Внутри, как в матрешке, лежал еще один конверт и записка от Долли.

«Дорогая княгиня, — быстро пробежала я глазами суховатый, официальный текст, от которого так и веяло холодной любезностью, — ...пан Крушинский все еще под наблюдением врача... ледяные компрессы... приглашаем вас на музыкальный вечер послезавтра...»

Этот конверт я открыто положила в шкатулку, а сама, затаив дыхание, вскрыла второй, внутренний конверт.

Сердце заколотилось, стоило мне увидеть резкий, угловатый почерк со стремящимися вверх строчками.

«Моя драгоценная, моя бесподобная Мари! — я ощутила, как в груди стало тесно. — Я был счастлив увидеть вас в добром здравии. И бесконечно рад, что вы не остались равнодушны к бедному пану Крушинскому...»