37

Надо ли говорить, что пальцы дрожали, а взгляд заволокло от нежданных слез? И нет, это вовсе не я, взрослая, умудренная житейским опытом женщина двадцать первого века, так растаяла от простой записки. Но что-то осталось во мне от прежней Марии. Возможно, кусочек ее души. И сейчас он, что называется, трепетал от радости.

Я позволила себе эту минутную слабость. Позволила нескольким слезинкам упасть с ресниц на письмо и даже всхлипнула тихонько, глядя, как расплываются чернила. А потом прижала записку к груди, где металось, пытаясь выпрыгнуть, сердце.

Но, услышав шаги горничной, быстро вытерла глаза и бросила записку в камин, где пылали угли. Через мгновение от слов Мещерского остался лишь пепел, а я выпрямила спину и сделала вид, что ничего не случилось.

— Поставь здесь, — голос прозвучал ровно, хотя это далось мне с трудом.

Груня, оставив поднос, ретировалась. Я отложила в сторону несколько светских писем, взятых для виду, и подошла к секретеру. Пальцы сами потянулись к знакомой шкатулке. Полированное дерево было прохладным и успокаивающим.

Внутри лежал письменный прибор — малахитовая чернильница в серебре, подарок отца Марии. В памяти всплыл образ девочки, разглядывающей причудливые узоры на камне. Теперь это были и мои воспоминания.

Рука сама нашла перочинный ножик с рукоятью из слоновой кости. Заученными, почти медитативными движениями я начала очинять гусиное перо. Этот ритуал успокаивал нервы и давал время подумать. Что писать? Как?

Обмакнув перо, я дала излишку чернил упасть обратно и на мгновение задержала взгляд на дожде за окном. Затем перо с легким шелестом коснулось бумаги.

«Дорогая графиня, — вывела я, — Ваше письмо застало меня в унынии от этой промозглой погоды, и лишь мысль о предстоящем музыкальном вечере способна рассеять мою хандру…»

Мне пришлось исписать больше десятка листов. Каждый я посыпала розовым песком, стряхивала излишки и запечатывала сургучом.

Все это было бессмысленно — князь непременно вскроет конверты. Но я уже убедилась: он не настолько проницателен, чтобы читать между строк. И не настолько умен, чтобы заподозрить в своей жене хоть каплю хитрости. А вот мне, наоборот, не стоит его недооценивать.

Я давно уже пыталась понять, почему он сам за все это время не пытался добиться развода? Понятно, зачем женился. Аристократу нужна породистая жена для продления рода. Но за восемнадцать месяцев брака детей так и не появилось. Не считая смутных воспоминаний о выкидыше в первые месяцы после свадьбы. Плюс слабое здоровье жены, плюс отсутствие понимания между супругами, плюс Елена...

Почему он так упорно продолжает цепляться за этот брак? Не хочет позорить Марию разводом? Сомнительно...

Что-то здесь есть еще, чего я пока не вижу. Но это точно не деньги, Барятинскому хватает своих. И не связи. Так что же?

Ответа не было, и я решила пока не тратить время на его поиск. Позвала Груню, вручила ей стопку писем и приказала отправить все с обычным посыльным. А одно — отнести лично. Оно было адресовано графине Шиловской. Только с ней я могла поделиться тем, что случилось у Фикельмонов.

Ответ от Анны Гавриловны не заставил себя ждать. К моему удивлению, она предложила вместе прогуляться в Каподимонте после обеда. Я смутно помнила, что в мое время там находится картинная галерея и итальянский национальный музей. А сейчас, вероятно, королевский дворец. Увидеть его своими глазами — разве я могла отказаться?

Сборы оказались недолгими. К тому же я была рада вырваться из этих стен, в которых не знала, чем себя занять. Все же жизнь без привычных вещей угнетала. Ни тебе телевизора с его сериалами и ток-шоу, ни интернета. Так что прогулка с графиней стала для меня глотком свежего воздуха.

Ее карета въехала во двор флигеля, когда я была уже готова. Но едва выпорхнула из покоев, как дорогу загородил недовольный Мишель. Окинув меня подозрительным взглядом, осведомился:

— Могу я узнать, куда направляется моя драгоценная супруга?

Хотелось ответить ему что-то резкое. Типа «Я же не спрашиваю, где вы ночуете?». Но я прикусила язык, улыбнулась, скромно опустив глазки в пол, и прощебетала невинным голоском:

— Анна Гавриловна оказала мне честь. Пригласила с собой на прогулку.

— Шиповская? — князь прищурился. Взгляд стал проницательным. — Кто еще с вами будет?

— Не знаю, Мишель, она ничего по этому поводу не написала. Лишь попросила составить ей компанию.

Подкрепляя свои слова делом, я протянула ему записку графини, которую именно для этой цели держала в руках. Чувствовала, что она пригодится!

Мишель поколебался, прежде чем взять письмо. Видимо, не хотел, чтобы жена заподозрила, будто он ей не доверяет. Пробегался глазами по строчкам, чуть заметно поморщился и вернул мне бумагу.

— Каподимонте, значит... — произнес задумчивым тоном. — Надеюсь, к ужину ты вернешься.

— К ужину? — в последний момент мне удалось завуалировать настороженность под любопытство. — У нас будут гости?

— Нет, — он снова окинул меня тем странным взглядом. — Но мы давно не ужинали вдвоем. И знаешь, Мари, я тут подумал... Нам стоит вновь попытаться... Что скажешь?

Я буквально заледенела, когда его рука потянулась ко мне и коснулась щеки. Улыбка застыла у меня на губах.

— Да... конечно... — слова выталкивались через силу, а сердце стучало где-то в висках. — Ты прав, мы должны попытаться...

Какой кошмар! Он говорит о наследнике! Он хочет «исполнить супружеский долг»!

Мне казалось, что я самым позорным образом потеряю сознание, когда муж притянул меня к себе. И лучше бы потеряла. Потому что когда его губы коснулись моих, я поняла, что к нему испытывала жена.

Ничего.

Ни любви, ни страсти, ни даже острой ненависти. Лишь ледяное, безжизненное равнодушие. Воспоминание об этом чувстве накрыло меня, как волна: она отдавалась ему, будто шла на плаху, с тем же оцепенением и покорностью судьбе. Ее брак был не союзом, а наказанием. Искуплением.

И тогда, как удар кинжала, разум пронзила другая картина. Утренняя тошнота. Легкая тяжесть внизу живота. И всепоглощающий, животный ужас, когда на белье проступило алое. Выкидыш. На третьем месяце.

«Кара, — прошептала она тогда в пустоту, не в силах даже плакать. — Это кара за тебя, Стас. Я не заслужила быть матерью».

Она приняла и это. Как приняла холодность мужа, его измены, свою болезнь. Все было частью одной епитимьи, наложенной ею же самой за гибель любимого.

А теперь его губы жгли мои, его руки сжимали мои плечи, он ждал привычной покорности. Но я не собиралась быть жертвой.

Резко, почти с силой, отстранившись, сделала вид, что закашлялась, и прикрыла рот платком.

— Прости, Мишель, — выдавила, делая глаза влажными от искусственно вызванных слез. — Я... я все еще так нервничаю после вчерашнего. И этот дождь... У меня голова раскалывается.

В его глазах мелькнуло раздражение, но он тут же взял себя в руки. Маска любезного супруга вернулась на место.

— Конечно, душа моя. Я понимаю. Поезжай с графиней, подыши воздухом, — он снова потянулся ко мне, но на этот раз лишь поправил прядь волос, выбившуюся из-под чепца. Жест был отстраненно-собственническим. — Но помни о нашем вечере.

Не дожидаясь новых «ласк», я кивнула и, подобрав юбки, почти выбежала в коридор, к ожидавшему у дверей лакею, державшему мою шубку.