38

Когда карета Шиловской тронулась с места, я откинулась на спинку сиденья и позволила телу содрогнуться в одной-единственной, сухой, неприязненной судороге. А потом тщательно вытерла губы платком.

Терла их до тех пор, пока они не стали гореть. Но даже тогда я продолжала чувствовать влажное прикосновение князя.

Может, поэтому дорогу до Каподимонте запомнила плохо. Просто поняла, что карета едет сначала вниз, потом вверх, и в голове всплыло, что Каподимонте — это Capo di monte — «Голова, вершина горы».

Когда наконец карета остановилась и лакей открыл дверь, я с долей изумления уставилась на здание — темно-серый камень колонн и арок элегантно соединялся с терракотово-красными стенами. Туи, эвкалипты, экзотические кустарники в алых зимних ягодах служили обрамлением этой жемчужине архитектуры, а дальше... дальше простирался Неаполитанский залив! Удивительное место, о котором я столько слышала и которое не видела, хотя провела в Неаполе уже немало дней.

Я так засмотрелась на вид с высоты, что чуть не шагнула мимо подножки! Счастье, что лакей меня поддержал и помог без потерь спуститься на брусчатку.

Оказалось, здесь наверху довольно ветрено — так что я запахнула шубу плотнее и огляделась.

— Машенька, голубушка! — Анна Гавриловна, укутанная в роскошную песцовую шубу, крытую серой тафтой, вынырнула из глубины аллеи, как призрак коменданта.

Я потянулась к ней обнять, а потом с любопытством огляделась:

— Это же королевский дворец?

— Его величество Фердинанд позволяет чистой публике гулять в садах, когда его здесь нет. А виды так хороши... К тому же в галереях устраиваются торговцы горячим вином и сладостями, так что есть чем согреться во время прогулки.

Рассказывая все это, графиня увлекала меня за собой.

Слуги остались у кареты, так что мы неспешно шли куда-то по аллее, потом свернули на дорожку, обставленную большими фарфоровыми вазами. Я восхитилась ими, зная, как дорог фарфор в этом времени.

Анна Гавриловна неспешно поведала мне, что при дворце когда-то существовала фарфоровая фабрика и работали на ней удивительные мастера. Во всяком случае, в этом самом дворце сохранился будуар королевы, полностью отделанный фарфоровыми панелями в китайском стиле.

Под болтовню о фарфоре мы как-то незаметно удалились от гуляющей публики и очутились в пустынном уголке парка, обсаженном колючими деревьями — то ли барбарис, то ли боярышник с острыми глянцевыми шипами. Мы шли по дорожке, а рядом, за этими шипами, медленным шагом, тяжело опираясь на массивную трость, шел... Станислав!

Его лицо было серым от усталости, но глаза буквально светились. То ли от того, что увидел меня, то ли от жара. Повязка, под которой пряталась рана, оттеняла блеск его глаз. Но каждый шаг давался ему с таким трудом, будто ноги были свинцовыми.

Он был так близко... буквально в паре метров. Я даже видела, как белеют костяшки пальцев на набалдашнике его трости и как подрагивает вторая рука, сунутая между петлиц доломана.

Меня словно толкнуло к нему. Увидеть, ощупать, вдохнуть его запах — убедиться, что он живой, настоящий, а не мерещится.

Подчиняясь этой внутренней потребности, я инстинктивно подалась вперед. Даже рот открыла, желая немедля окликнуть его, но тут же захлопнула. Железная хватка Анны Гавриловны на моем запястье остановила меня. Ее взгляд был красноречивее любых слов.

В голове тут же закрутился вопрос — почему Мещерский хромает? Пуля ведь задела висок! Контузия сказалась на движениях? Все настолько плохо?

Только когда мы дошли до конца аллеи, я увидела, как Мещерского подхватили под руки слуги, и поняла: у несчастного все еще кружится голова, и даже короткая прогулка в одиночестве стоила ему стольких сил, что без трости он бы не дошел до конца пути.

Между тем графиня развернула меня обратно:

— Мужчины не любят показывать слабость! — нравственно сказала она, и я молча с нею согласилась.

Сейчас любое слово для Станислава подобно набату. Чудо, что он сюда добрался и решился на эту прогулку... Впрочем, наверняка его принесли в портшезе. Долли Фикельмон любит такие штучки, и для человека, пострадавшего в ее доме, сделает все, что в ее силах, или почти все.

— А теперь поговорим серьезно, Машенька! — графиня сменила тон с «любезной тетушки» на «мать-командиршу». — Я предполагала, что на вечере у Фикельмонов может случиться всякое. Но такой наглости не ждала. Ста... Пан Крушинский оказался там как нельзя кстати... Как и любовница твоего мужа.

Я напряглась, но постаралась сохранить безмятежное выражение лица. Обстоятельства требовали. Моих стонов, криков, заламывания рук или банальной истерики графиня не поймет, зато я паду в ее глазах, и помогать она мне больше не будет.

— Это Елена фон Шталлер указала на тебя убийце, который прятался в саду. Она же и провела его на территорию особняка под видом своего кучера. Человек этот, по нашим данным, связан с сицилийской чумой, как и синьора Чиччола. Но главное, фон Шталлер не просто описала тебя, она лично подала ему знак.

— Анна Гавриловна, я догадалась, — глухо проговорила я, вновь уставившись на серое, свинцовое море. — Я заметила Чиччола еще в самом начале приема. Она что-то передала баронессе. Возможно, плату за предательство или предмет, которым та подала сигнал.

— Если ей заплатили — это одно, если она сама заплатила — совсем другое дело, — покачала головой графиня. — Ты же понимаешь, Маша, глупую бабью ревность изменой Отечеству не назовут.

Я с тяжелым вздохом махнула рукой:

— Ах, Анна Гавриловна, в любом случае это уже не важно! Лучше скажите, вы знали, кто такой пан Крушинский? Это же вы его послали туда?

Она сухо кивнула, продолжая изучать меня старческими голубыми глазами, взгляд которых был острее, чем у многих молодых.

— Я вам так благодарна, — не выдержав, схватила ее за руки и прижала к своей груди. — Вы даже не представляете, как я вам благодарна. Теперь, когда я узнала, что Станислав жив... что моя жертва была напрасной... я не хочу больше жить здесь! Не желаю видеть собственного мужа!

— А чего же ты хочешь? — ровным тоном спросила она.

— Помогите мне вернуться в Россию, как предлагали! Я паду в ноги императрице! Буду просить о разводе! А если мне не позволят… просто разъедусь с мужем! И плевать на слухи и сплетни! Пусть Мишель утешается со своей баронессой и не трогает меня!