50

Люди, рвущиеся в нашу сторону, выглядели подозрительно. Кажется, здесь я еще ни разу не видела такого пестрого и рваного тряпья. Потертые плащи, странной формы шляпы с обломанными перьями, смешные, набитые хлопком куртки, из которых лезли клочья желтой ваты.

Кроме странной одежды внимание привлекали манеры незнакомцев — в их движениях сквозила буйная, развязная уверенность хулиганов, привыкших к силе, на поясах болтались длинные палашы, а в руках парочка мужчин держала... ружья!

Охрана пыталась их оттеснить, но один из пришельцев, высокий детина, показавшийся мне странно знакомым, отшвырнул в сторону загородившего ему путь стражника. Его взгляд, дикий и цепкий, метнулся вдоль борта нашего корабля и замер... на мне.

Наши глаза встретились, и меня словно ударили в грудь.

Это был он! Мой несостоявшийся убийца, бросивший в меня нож на кухне.

Да, тогда я не разглядела лица, но фигура, привычка клонить голову набок, характерное движение плеча — я не могла ошибиться. Пережитый мной стресс отпечатал в памяти такие детали, какие в обычной жизни не замечаешь.

Он меня тоже узнал. Его рот растянулся в беззвучном, торжествующем оскале. Он что-то прокричал своим, указывая на меня длинным клинком.

Время сжалось в тугую пружину.

— Сходни! — рявкнул с мостика капитан, и матросы бросились выполнять приказ.

Но было уже поздно.

Раздался первый выстрел — не с нашего борта. Сочный, смачный шлепок, сопровождаемый грохотом и гулом. Что-то с визгом ударило в борт где-то позади меня, щепки брызнули в лицо. Я вскрикнула, не слыша собственного голоса и, дрожа всем телом, увидела стрелка со странного вида обрезом. Мушкетон? Пожалуй, кто-то хорошо финансирует этих разбойников!

Мой крик перешел в дурной смешок — даже стоя под пулями, я продолжала отмечать детали!

Вслед за тяжелым ударом маленького ядра мушкетона раздались громкие щелчки штуцеров — немного, однако достаточно, чтобы крики на пирсе стали исступленными, а охрана, наконец, открыла ответный огонь.

Свинцовый град застучал по деревянным бортам, завил в такелаже. Где-то рядом ахнула Груня, спрятавшаяся за ящиком. Я тоже пригнулась, борясь с желанием распластаться на мокрых досках.

Через минуту меня оглушил резкий свист — не ветра, а пули, ударившей в мачту рядом с моей головой. Я даже почувствовала жар раскаленного металла. Отшатнулась, инстинктивно стремясь спасти свою жизнь — и в этот момент корабль содрогнулся. Он рванул прочь от берега с таким яростным креном, что палуба ушла у меня из-под ног.

Мир опрокинулся: небо, мачты, бегущие матросы смешались в карусели. Я полетела навзничь, к острым углам люка.

Но падения не случилось.

Сильные руки успели меня подхватить. Сжали резко, почти грубо и притянули к твердой, напряженной груди. Едкий запах пороха и знакомого мужчины — теплый, животный, живой — ударил в сознание.

Станислав.

Он поймал меня на лету и теперь, превратившись в живой щит, заслонял своим телом от пирса. Его дыхание было частым и горячим над моим ухом.

— Не двигайтесь! — это была не просьба, а приказ.

В его голосе звучала та же чеканная сталь, что и тогда, в лесу, когда он отдавал распоряжения своим гайдукам.

Я даже рта не успела открыть, чтобы ответить. Короткая вспышка, клуб белого дыма — и над нашими головами раздался всесокрушающий грохот. Чудовищная звуковая волна ударила по барабанным перепонкам, оглушила и на мгновение перекрыла все остальные звуки.

Это уже был не пистолет. Это стреляла пушка!

Мой ошалевший взгляд встретился со взглядом Мещерского. И снова я поразились его деловому спокойствию. Казалось, этот человек сидит сейчас где-нибудь в офисе и методично проверяет бумажки, а не стоит на палубе, где его в любой момент могут убить!

Неужели он настолько храбр? А может, настолько безумен?

— Успокойтесь, вы вся дрожите, — он сжал меня крепче.

— К-как уж тут успокоиться. По нам стреляют из пушки! — выдавила я, стуча зубами.

— Нет, это мы, — он чуть усмехнулся. — Капитан приказал расчехлить кормовое орудие.

У меня натурально челюсть отвисла. Русский военный корабль стреляет по итальянскому берегу? Мамочка мия! Только не говорите, что я вмешалась в историю и из-за меня начнется война, которой быть не должно!

— Это холостой залп, — добавил Станислав, сообразив, видимо, почему у меня подкосились ноги и я внезапно обвисла в его руках. — Но угроза сработала, слышите?

И в самом деле, крики на пирсе приобрели другую тональность. Но мне все еще было страшно. Я лихорадочно пыталась вспомнить, какие вообще отношения были в то время между Россией и Италией. Но в голове вертелось лишь то, что Александр II признает Итальянское королевство и что Сардиния вступит в антироссийскую коалицию. И что случится это лет через десять, не раньше.

Тем временем корабль продолжал набирать скорость и отходить от причала. Расстояние между бортом и пирсом стремительно увеличивалось, фигуры преследователей превратились в беспомощные, безвредные пятна. Однако Станислав все еще держал меня, не ослабляя объятий. И все еще прикрывал.

Только когда от пирса нас отделили добрые двадцать саженей воды, он медленно, будто через силу, отпустил меня и убрал руки.

— Вы не пострадали? — спросил, окидывая меня беглым взглядом.

Голос у него был сухим, без лишних эмоций. Но на лице, я заметила, дергалась жилка. Так бывает, когда человек прячет чувства за внешним спокойствием.

Я отрицательно качнула головой.

Теперь, без его тепла, мне вновь стало холодно. Хотелось, чтобы он снова обнял меня и прижал, оградил и от пуль, и от моих собственных страхов.

Но он лишь выдохнул. Это был долгий, сдавленный выдох, дающий понять, что передо мной все же живой человек. А потом его взгляд снова стал жестким.

— Вы замерзли. Идите в каюту, запритесь и не выходите, пока я не вернусь.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и быстрым шагом направился к мостику. Я осталась стоять на промозглом ветру, пробивавшем до костей, и трястись мелкой, противной дрожью — той самой, что накрывает после того, как смерть пролетела в сантиметре от виска.

Но трястись можно вечно. А жизнь требовала решительных действий.

— Груня! — мой голос прозвучал хрипло и резко. — Вылезай оттуда. Все кончено.

Из-за ящика с бочонками не последовало ни звука. Но я слышала, как она там мелко и часто дышит.

— Груня, слышишь? Сейчас же выходи!

Я сделала шаг к укрытию, цепляясь за борт. Потому что ноги не слушались.

Из-за угла показался край передника, затем бледное, искаженное страхом лицо.

— Княгинюшка... они... они стреляли...

— Успокойся, мы уже далеко, — сказала я, пытаясь вернуть себе самообладание.

— Слышала, что пан наказал? Надо быстро вернуться в каюту, идем!

Груня вылезла, озираясь по сторонам с видом, будто ждала, что из-за борта на палубу вот-вот выпрыгнут наши враги.

— Да пойдем же! — нетерпение, смешанное с остатками адреналина, заставило меня повысить голос. — Или хочешь, чтобы я тебя прямо здесь выпорола за ослушание? Так и скажи!

Угроза, дикая и нелепая в этой ситуации, сработала. Инстинкт послушания, въевшийся в кости, оказался сильнее страха. Служанка вздрогнула, закивала и, подхватив меня под локоть, почти потащила к надстройке.

В каюте пахло духами, которые Анна Гавриловна дала мне с собой, и апельсинами. А еще здесь царила тишина, которой так не хватало на палубе. Я почувствовала, как напряжение медленно отступает.

— Все, Груня, иди к себе, отдохни...

Но едва я сказала “иди к себе”, как она повалилась мне в ноги.

— Княгинюшка, голубушка… не гоните меня в ту дыру! — взвыла белугой, схватив подол моего платья.— Там темно, там сквозняки, там… там страшно! Я буду тихонько, я в уголке сяду, на полу, клянусь! Только не отсылайте меня! Не оставляйте одну!

В ее глазах застыл животный ужас. После пережитого на палубе она не хотела оставаться одна, и я ее понимала. Потому что сама чувствовала то же самое. Но у меня уже не было сил для утешений. Меня б саму кто утешил.

— Встань, — сказала я устало. — И прекрати эту комедию. Вытащи ящик с одеялами из-под койки и сядь. Только смотри, осторожно, не развали его.

Она метнулась исполнять приказ. Я же, опустившись на койку, потянулась к припасам. Руки всё ещё слегка дрожали. Нащупав гроздь изюма — тяжёлую, липкую от собственного сахара — я оторвала от неё несколько ягод. Часть сунула в рот, отвлекаясь на приторно-сладкий вкус, а часть протянула Груне:

— На, съешь. И рот закрой. Трястись меньше будешь.

Она приняла изюм как священный дар, зажала в кулачке и снова расплакалась, но уже тихо, бесшумно.

— Спасибо, княгинюшка… вы у меня одна… золотая…

— Да перестань, — буркнула я, отщипывая ягоду за ягодой и глядя в крошечное оконце, за которым уже не было ни пирса, ни города — только бесконечное, бесстрастное море. — Ешь. И молчи. Просто… помолчим вместе.

Мне требовалась тишина, чтобы подумать.

Так мы и сидели — она на ящике, закусив губы, я на койке, методично уничтожая изюм. Две женщины в деревянной скорлупке, выброшенные в Средиземное море. А в моей голове вместо стройных мыслей гулял дикий хаос.