51

Сколько мы так просидели — не знаю.

Нас никто не беспокоил. За окном раздавались команды, свистки боцманской дудки, скрип такелажа и треск дерева. Этот шум наконец достучался до моего сознания. Я встала, собрала остатки виноградных веток и поморщилась:

— Груня, выброси мусор и подай воды! Нужно вымыть руки, умыться и, пожалуй, сменить сорочку. Белья, конечно, мало и стирать здесь нечем, но сейчас мне это необходимо!

Служанка ворохнулась, но уже не так нервно, как прежде. Похоже, мой деловой тон вернул ей былую уверенность. Она забрала у меня веточки, кинула в стоящее за ширмой ведро, а потом занялась делами.

Ополоснув руки, Груня подала мне кувшин и таз, полотенце, сорочку, помогла обтереть тело губкой с каплей белого вина вместо уксуса — я решила, что это будет безопаснее, чем обтираться просто водой, да и запах страха уйдет быстрее.

Сменив сорочку, я надела дневное платье и села расчесывать волосы, решив, что это занятие поможет мне вернуть мысли в нужное русло. Груня села рядом зашивать рукав шубки, который я успела разорвать, пока кувыркалась по узкой палубе.

Когда Станислав деликатно стукнул в дверь, мы уже успокоились, привели себя в порядок и выглядели так, словно сидели где-нибудь на веранде за чашечкой чая. Я успела заплести две косы и теперь меланхолично перебирала те мелочи, что камеристка графини сложила для меня в дорожную шкатулку.

Мещерский на секунду застыл на пороге, пораженный мирной картиной.

Не знаю, чего он ожидал. Истерики? Проклятий и слезных просьб вернуть меня обратно в Неаполь? Конечно, я бы могла все это устроить. И в какой-то момент, стоя под пулями, еле справилась с этим желанием. Но сейчас внутри уже все улеглось. То ли от пережитого стресса, то ли от понимания, что пути назад нет, но мне было лень проявлять эмоции. Поэтому я лишь подняла на вошедшего выжидательный взгляд.

Наши глаза встретились. Станислав чуть нахмурился, видимо, все еще ожидая криков и слез, но после секундной заминки все же шагнул внутрь, откашлялся и произнес:

— Пани Марцелина, капитан и офицеры приглашают вас разделить с ними трапезу.

Голос у него был отвратительно церемонный. И это меня задело.

— Пан Всеволод, буду счастлива, — так же чопорно ответила я, — дайте мне минутку поправить платье.

Коротко поклонившись, он вышел. Но я успела отметить маленькую деталь — его тоже изрядно помотало по палубе. На лице остались две тонкие красные полосы, видимо, от щепок, что летели со всех сторон, как и пороховая гарь.

Однако во всем остальном мой спутник выглядел безупречно. Успел где-то почистить мундир, умыться и даже уложить волосы в щегольской завиток надо лбом. Похоже, кто-то из офицеров поделился с ним денщиком и каютой.

— Княгинюшка, вы снова туда пойдете? — прошептала Груня, когда дверь закрылась, и уставилась на меня округлившимися от страха глазами. — А ну как снова будут стрелять?

— Надеюсь, не будут.

У меня все же сорвался нервный смешок, но я быстро замаскировала его под кашель. А потом прикрикнула на служанку, вспомнив, что только мой гнев и страх наказания держат ее нервы в узде:

— Слышала, что пан сказал? Так чего сидишь!

Груня тут же вскочила, словно ошпаренная, и засуетилась.

— Ох, а шубка-то! Шубка-то не готова! Тут еще шить и шить, сильно вы, княгинюшка, рукав разодрали.

— А что еще в сундуке есть из верхней одежды? — задумалась я.

На улице все же зима, а мы еще и посреди моря. Надо что-то теплое сверху надеть, но точно не одеяло.

— Так душегрея есть теплая, стеганая, соболем отороченная. Это вам Анна Гавриловна с собой положила. Только она больно короткая...

— Неси. Плащ сверху накину и муфту возьму.

Пришлось подождать, пока Груня снова уложит мои косы венцом и накроет их кружевной наколкой — что поделаешь, даже в самом высшем обществе замужняя дама не могла появиться с непокрытой головой, пусть и номинально. Застегнув душегрейку и закутавшись в плащ, я шагнула за двери.

В глаза тут же ударило яркое солнце. Похоже, ветер разогнал тучи, и теперь небо до самого горизонта было удивительно чистым.

Я зажмурилась, подставляя лицо зимнему солнцу. Вдохнула йодистый запах моря и ощутила, как на лице оседают мелкие брызги.

Но уже через миг взмахнула руками, теряя опору — мокрая палуба качнулась под ногами. Из горла вырвался вскрик, и следом я оказалась в надежных объятиях.

— Осторожно, Марцелина! — раздался над головой голос Мещерского. — У вас входит в привычку падать мне в руки.

Я моргнула, осознавая, что стою, уткнувшись лбом ему в грудь, а руки Станислава лежат на моей талии. Горячие руки, чей жар прожигает даже сквозь толстую стеганую душегрейку и плащ из плотной шерстяной саржи! А тон у него спокойный, словно все происходящее и вправду рутина, а всякого рода барышни регулярно падают ему под ноги с разных сторон.

Странное дело, я должна этому радоваться. Было бы куда хуже, проявляй он ко мне неуместные чувства. Но меня снова кольнула досада. Не за себя — за Марию стало обидно.

— Простите, пан, — я отодвинулась и поправила плащ. — Еще не привыкла к тому, что пол качается под ногами.

Голос прозвучал как надо — сдержанно.

Но вопреки моим ожиданиям, Мещерский не отступил. Наоборот, его взгляд, смотревший только что напряженно, немного оттаял.

— Тогда позвольте, я вам помогу, — сказал он с улыбкой. — Держитесь крепче за мою руку!

Первой мыслью было гордо отказаться от предложенного локтя. Мне не нравились чувства, которые будила во мне близость этого мужчины. Не потому, что я была против чувств, а потому что не хотела манипуляций со стороны той части княгини Марии, что еще оставалась во мне.

Но в этот момент палуба снова качнулась, меня толкнуло на Станислава, и я без раздумий вцепилась в его предплечье сразу двумя руками.

Сзади послышался одобрительный гул. Я обернулась и поняла, что у нас были зрители.