52

Похоже, на палубе собрались все свободные офицеры. Они столпились у импровизированного стола, накрытого парусиновым тентом. И в ожидании трапезы наблюдали за нами со Станиславом. Мы, сами того не желая, устроили представление для доброй половины команды.

Впрочем, это даже сыграло нам на руку.

Мы постояли, обнявшись, совсем недолго, но этого хватило, чтобы убедить даже скептиков. Я заметила разочарование на некоторых молодых лицах.

«Строили планы, как скрасить плавание, приударив за нежной пани? — подумала я. — Что ж, ищите другие развлечения».

Я ясно дала это понять, прижавшись к локтю Мещерского. Он воспринял это как подобает «супругу» — одарил меня сдержанной улыбкой и повел к столу.

— Капитан, разрешите представить мою супругу, пани Марцелину Крушинскую, — громко объявил Станислав.

Тот в ответ окинул меня одобрительным взглядом.

Один за другим мне представили всех офицеров. Худощавый лейтенант со взглядом мечтателя, суровый штурман, уже знакомый мне квартирмейстер, корабельный лекарь и еще человек пять молодых мичманов, чьих имен я даже не запомнила. Только кивала и улыбалась, играя роль скромной, но воспитанной дамы.

— Прошу, пани, — капитан сам пододвинул мне стул. — Не стесняйтесь. Провианта взяли с запасом.

Мужчины одобрительно загудели. Я же, усаживаясь, украдкой вздохнула. В памяти тут же всплыли описания толстовских «офицерских гонок» за опарышами в солонине.

— Надеюсь, ваш повар знает толк не только в солонине, господин капитан? — не удержалась я, добавляя в тон легкой шутливости.

Капитан хмыкнул, а штурман, сидевший рядом, ответил за него:

— У нас, пани, свой секрет. Свежая провизия — до первого шторма. А потом — кто во что горазд. Но сегодня, — он широко улыбнулся, — сегодня вы оцените нашу похлебку.

Ее и принесли первой — густую, дымящуюся, с перловкой. За ней появилось тонко нарезанное копченое мясо, лепешки, подрумяненные на огне и сдобренные маслом. Я не увидела на столе лука и чеснока в явном виде, но аромат от лепешек был красноречив — их щедро натерли чесноком. А под слоем расплавленного сыра угадывался жареный лук. Умный ход: грубые овощи не оскорбят взор «прелестной пани», однако экипаж получит свою порцию защиты от цинги.

— Передайте, пожалуйста, мои искренние похвалы повару, — сказала я капитану, отламывая кусочек лепешки. — Это восхитительно.

Стол и вправду ломился от снеди. Но я заметила деталь: горка апельсинов лежала нетронутой, а мужчины усердно налегали на похлебку и мясо. Видимо, каждый фрукт здесь был на счету.

Из вежливости я сделала себе бутерброд, но ела в основном похлебку. Вино было легким, итальянским — им и запивали. Вода, как я и предполагала, тоже являлась неприкосновенным запасом.

На десерт я решила взять один апельсин. Но едва коснулась его, как Станислав тут же протянул руку.

— Позвольте, Марцелина.

Я на миг ощутила тепло его пальцев — и оно отозвалось внутри меня легкой дрожью.

Сам Станислав будто бы ничего не заметил. Ловко срезал толстую кожуру, разделил фрукт на дольки и выложил их передо мной на грубую керамическую тарелку. Жест был естественным и заботливым, но у меня перехватило дыхание.

Он так уже делал в прошлом. Для «нее», не для меня, так что нечего обольщаться.

Мысли потекли не в ту степь. Пришлось одернуть себя и вернуться к роли «супруги»:

— Благодарю. Всеволод, вы очень любезны.

Улыбка едва не увязла у меня на зубах.

Между тем, обед продолжался. Беседа за столом текла легко и не касалась утренних событий. Офицеры говорили о погоде, о море, о последних новостях из дома. Словно не было ни перестрелки, ни бегства из порта.

Наверное, щадили тонкую душевную организацию «пани».

Когда обед подошел к концу, Станислав отодвинул стул.

— Не желаете ли прогуляться по палубе, супруга моя? Все лучше, чем сидеть в тесной каюте.

Здесь я была с ним согласна. Тем более что зимнее солнышко начало припекать, море было спокойным, и я даже скинула плащ.

Но не успела кивнуть, как из каюты выскочила запыхавшаяся Груня.

— Княгинюшка! Парасолю! Парасолю забыли! — она сунула мне в руки изящный шелковый зонт на резной деревянной ручке. — Негоже личико солнцу-то подставлять, а ну как веснушки появятся?

— Веснушки? — хмыкнула я. — Лучше бы лишние носки положили, а веснушки — самое малое из моих бед!

Я хотела уже отослать Груню с ее «парасолей», как вспомнила: для дамы этой эпохи загар неприемлем. На меня будет коситься весь экипаж и Станислав в том числе, если я сейчас откажусь.

Скрепя сердце, открыла зонт и обернулась к Мещерскому. Тот смотрел на меня с выражением странной задумчивости.

— Всеволод?

Он будто очнулся. Извинился и подал мне руку. Но его взгляд, брошенный сначала на зонт, а затем на мое лицо, заставил меня напрячься. В нем был пристальный, изучающий интерес.

Я ощутила тревогу. Мещерский впервые так смотрел на меня. Неужели начал догадываться, что его «Мари» изменилась?

Мы двинулись вдоль палубы неспешным прогулочным шагом. Мещерский молчал, но я чувствовала, что он наблюдает за мной. От этого было не по себе. Хотелось разбить неестественное молчание, завести непринужденный разговор. Однако ничего подходящего в голову не приходило.

А нервозность росла!

Если мужчина молчит — значит думает. Кто знает, до чего он додумается. Мне вот совсем не надо, чтобы он заподозрил, что его Мари совсем не Мари!

— Вы сегодня очень молчаливы, Всеволод, — я постаралась, чтобы голос не выдал эмоций.

— Просто наслаждаюсь вашей компанией, Марцелина. Вам не кажется, что здесь, в море, дышится свободнее, не то что на суше?

Его слова звучали почти интимно.

Я сильнее сжала ручку зонта, но вслух согласилась:

— Здесь и правда дышится легче. Эта соль на губах, крики чаек, синева до самого горизонта... Я бы сказала, море пьянит и пугает одновременно, ведь теперь наша жизнь зависит от его милости.

Слова лились потоком, выдавая мою нервозность. Пришлось отвернуться к борту и сделать вид, что любуюсь волнами.

Мещерский встал рядом и вновь посмотрел на меня.

— Вы всегда любили простор, — усмехнулся, скользя взглядом по моему профилю.

— Помните, как мы скакали по полям под Петербургом, а вы смеялись, что ветер выдует из головы все глупости?

Ледяной холодок прошел по спине. «Поля под Петербургом». Обрывок чужих воспоминаний мелькнул и растворился, оставив смятение.

— Тогда ветер был помягче, — выдала я, молясь, чтобы не ошибиться. — И земля под ногами не ходила ходуном.

Я надеялась, что шутка о качке переведет разговор в более безопасное русло. Но Станислав, похоже, решил вспомнить прошлое.

— Вы и тогда не боялись. Первой пускали лошадь в галоп. Мать ваша меня потом отчитывала… — он оборвал себя, его лицо стало непроницаемым. — Простите. Я забываюсь.

Нет, это было другое. Он меня проверял, точнее — Мари. Хотел знать, остались ли в ней хотя бы тени тех чувств, которые были когда-то.

В нем — остались. Может быть поутихли за время разлуки, притупились, поблекли. Но именно они заставили его спасать меня от пуль раз за разом. И в доме Фикельмонов, и в том злополучном лесу, и во время отплытия.

Его любовь жила в нем все это время. И вот теперь он пытался понять, насколько она безнадежна.