53

В надежде укрыться от его взгляда, я двинулась дальше. Мещерский тут же последовал за мной, не позволяя ни собраться с мыслями, ни избежать разговора.

Мы прошли мимо группы матросов, чинивших сеть. Их голоса стихли, в спины нам уперлись десятки любопытных взглядов.

Станислав тут же взял мою руку и положил себе на локоть. Защитный, почти собственнический жест, в котором я ощутила что-то ревнивое.

— Мы для них развлечение, — отметила я, стараясь, чтобы нас никто не услышал.

— Пусть развлекаются, — так же тихо ответил он. — Главное — продолжать играть свою роль. Пока это наша лучшая защита.

«Наша».

От этого слова стало горько и сладко одновременно. Да, мы заключили своего рода союз. Только этот союз был построен на лжи.

— А что, если я устану играть? — вопрос сорвался с губ сам, тихий и рискованный.

Мещерский замедлил шаг и повернулся ко мне. Ветер трепал прядь его волос, упавшую на лоб, а в серых глазах плескалась сложная смесь эмоций: тревога, ответственность и тот самый пугающий меня интерес.

— Тогда будьте самой собой, — сказал он, наклоняясь так низко, что его дыхание коснулось моей щеки. И добавил с внезапной нежностью: — Будьте той женщиной, которую я знаю.

Палуба качнулась особенно сильно, и я инстинктивно вцепилась ему в рукав. Он не стал помогать удержать равновесие. Просто позволил мне держаться, а сам стоял, как скала, продолжая жадно смотреть мне в лицо.

Он искал в нем свою Мари. Девушку, ради которой готов был пойти на смерть. А я... я до боли вдруг захотела, чтобы он увидел меня. Не ее.

Эта боль заставила ожесточиться.

— Вы не знаете женщину, которой я стала, — бросила я с неуместной обидой. — Вы ничего не знаете обо мне, пан Крушинский!

В этот момент с мостика раздался голос вахтенного офицера, резкий и деловой. На палубе поднялась суета, и чары развеялись.

Я увидела идущего к нам старпома. Станислав тоже его заметил и медленно выпрямился, возвращая лицу привычное чопорно-вежливое выражение, принятое в светском обществе.

— Пан, пани, прошу вас вернуться в каюту, — старпом приблизился к нам. — Надвигается шторм!

Я удивленно посмотрела на небо. Оно было чистым, без единого облачка. Только с севера темнела полоска на горизонте.

Уже хотела это озвучить, как налетевший порыв ветра едва не вырвал зонт из моих рук. Палуба вновь качнулась, волна ударила в борт, но в этот раз я успела схватиться за леер.

— Спасибо за предупреждение, — ответил Мещерский раньше, чем я успела сморозить глупость. — Море и правда становится неспокойным. Марцелина? Нам лучше вернуться.

Возражать я не стала. Тем более что от усилившейся качки почувствовала тошноту.

Продолжая играть роль молодой супружеской пары, мы чинно вернулись в каюту. И только когда дверь закрылась, отрезая нас от внешнего мира, я с облегчением убрала руку с локтя Станислава и опустилась на койку.

Смотреть ему в глаза не хотелось. Здесь, в крошечном замкнутом пространстве, его присутствие и настойчивый взгляд ощущались острее, чем на палубе.

Я с особой пронзительностью ощутила, что нахожусь бок о бок с мужчиной. Молодым, привлекательным, необычайно мужественным. Он был яркой противоположностью тех, кого я знала в прошлой жизни. Не грубиян, ставящий свою женщину на третье место после бутылки пива и посиделок с друзьями. Не мямля, в сорок лет живущий с мамой и все мечтающий написать диссертацию. Не достигатор, которому брак нужен лишь для карьеры.

Все, что этот мужчина хотел от своей женщины, — это чтобы она была рядом и позволяла себя любить.

Жаль, что я не та женщина. Жаль, что любит он не меня.

В груди неприятно заныло. Я поморщилась, чувствуя подкативший к горлу приступ тошноты.

— Вам плохо? — Мещерский тут же оказался рядом со мной.

— Да, — призналась я, скрепя сердце. — Немного тошнит.

Он кинул внимательный взгляд на мое, по всей видимости, позеленевшее лицо и произнес:

— Тогда стоит прилечь. Я выйду ненадолго, чтобы вас не смущать.

К моему удивлению, он двинулся не к дверям, а к своей койке.

Ловко выдвинул из-под нее ящик с лимонами, прихватил несколько желтых плодов и лишь потом покинул каюту.

Снаружи донесся его голос:

— Груня! Пани нездоровится, живо ей помоги!

Служанка тут же зашебурилась за стенкой.

Я услышала скрип двери и то, как Мещерский тихо добавил:

— Присмотри за ней, пока я раздобуду лекарство.

От искреннего беспокойства в его голосе у меня в горле образовался комок.

Да что же это такое? Мне впервые в жизни попался идеальный мужчина, но ему нужна вовсе не я!

От этой мысли стало лишь хуже. Я потянулась к кувшину с водой, а тут и Груня влетела в каюту. Запыхавшаяся и перепуганная, глянула мне в лицо, на секунду застыла — и тут же перешла в режим деловитой суеты.

— Ох, беда-беда, да не беда, — забормотала она, помогая раздеться. — Сейчас все устроим. Платье долой, капот на вас, барыня, и в постель.

Я позволила ей управлять моим телом, как марионеткой. Руки поднимались, чтобы снять плащ, голова наклонялась, чтобы распустить косы. Все внутри было тягучим, как смола, и пронзительно горьким от щемящей досады. От понимания, что он любит «ее». Заботится о той, кого не существует. А я — живая, из плоти и крови, — страдаю от качки и от вселенской несправедливости.

— Лежите, лежите, княгинюшка, не шевелитесь!

— Лежите, лежите, княгинюшка, не шевелитесь!

Груня укутала меня колючим одеялом, потом схватила тряпицу, плеснула в нее из флакона с уксусом и накрыла мне лоб холодным, пахнущим кислым компрессом.

Холодок на секунду развеял туман в голове. А следом я ощутила аромат розмарина — это Груня откупорила крошечный пузырек. Ее теплые, неуклюжие пальцы капнули масло мне на виски.

Я зажмурилась от противоречивых ощущений: резкий запах уксуса, нежный и хвойный — розмарина, тошнотворная качка и неуместное, но назойливое и колючее чувство, подозрительно похожее на ревность.

Но это не ревность, нет. С чего бы мне ревновать? Просто обида.

Да, так и есть. Обида на чужое прошлое, которое было красивее моего настоящего. Обида на то, что он смотрит сквозь меня, ища другую душу.

Хотела бы я стать той, на кого он смотрит с нежностью...

Нет, лучше не думать об этом.

Я отвернулась к стене, притворяясь, что задремала. Чтобы Груня не заметила, что плохо мне не столько от качки, сколько от собственных глупых мыслей.

Вернулся Станислав так же тихо, как ушел. Я услышала, как скрипнула дверь и полилась жидкость. Не оборачиваясь, ощутила его присутствие — плотное, тревожное, заполнившее собой всю тесноту каюты.

— Марцелина, — голос Мещерского прозвучал тихо, почти ласково. — Я принес вам напиток. От тошноты.

Груня, сидевшая у меня в ногах, встрепенулась и тихо исчезла, оставив нас наедине. Я с трудом заставила себя повернуться.

Он стоял у стола, держа в одной руке глиняный кувшин, а в другой — граненый стакан. Самый обыкновенный, похожий на те, что я помнила с советского детства.

Вялое удивление смыло воспоминание: такие стаканы уже лет сто производят на мальцовских заводах, чему удивляться?

— Спасибо, — произнесла я, пытаясь подняться.

Быстро поняла, что лучше этого не делать, если не хочу, чтобы меня вырвало прямо на «пана», и протянула ослабевшую руку:

Быстро поняла, что лучше этого не делать, если не хочу, чтобы меня вырвало прямо на «пана», и протянула ослабевшую руку:

— Очень... очень любезно с вашей стороны.

Но Мещерский не стал передавать мне стакан. Вместо этого опустился на корточки возле койки — жест настолько неожиданный и интимный, что у меня перехватило дыхание. Аккуратно приподнял мою голову одной рукой, а другой поднес стакан к моим губам.

— Пейте медленно. Тут лимон, мята и немного имбиря. Должно помочь.

Я сделала глоток. Напиток оказался прохладным, кисло-сладким, с острым, согревающим послевкусием имбиря. Он обжег мое горло, но странным образом приглушил тошноту.

Еще пара глотков — и наши взгляды встретились над краем стакана.

— Ну как? — спросил он с заботой, которая предназначалась не мне.

Я молча кивнула. Испугалась, что голос выдаст меня.

Потому что все, чего я хотела в тот миг, — это чтобы он продолжал держать мою голову в своей сильной, теплой ладони. И боялась себе в этом признаться.