60

Определившись с планом на будущее, я почувствовала себя немного бодрее. Неторопливо попила чаю с лепёшками и сыром, полежала на койке, перебрала бумаги, которые взяла с собой, и когда уже почти решилась выйти на палубу, в каюту вернулся Мещерский. Но не один, а с приглашением на ужин от капитана.

— Сегодня на корабле праздник, Марцелина. Прошу вас подчеркнуть это своим нарядом! — сказал он и ушёл, предупредив, что явится за мной через час.

Я вздохнула.

Мужчины порой такие странные! Знает ведь, что я убегала из Неаполя с одним сундуком. Знает, что на корабле сложно с водой, и мне приходится делать выбор — умываться или пить. А волосы? Да я не мыла голову с самого Неаполя!

Праведное возмущение придало мне сил, а ворчащая Груня полезла в сундук и отыскала в нём польский наряд. Я с изумлением рассматривала обновку и абсолютно искренне восхищалась графиней — надо же, она подумала даже таких мелочах!

У «пана Крушинского» в его дорожном сундуке есть польский кунтуш, широкие мягкие штаны и шляпа с пером. А у меня — вышитая блузка с широкими рукавами, пышная вишнёвого цвета юбка, жилет-корсаж и сапожки ей в тон, покрытый узорами фартучек и укороченный «дамский» кунтуш, подбитый серебристой белкой.

— Вот, княгинюшка, — Груня встряхнула кунтуш так, что по меховой подкладке пошла красивая переливчатая волна, — в этом и на палубе не замёрзнете, и краше всех будете!

Я даже спорить не стала, сразу приказала подать воду с вином, чтобы освежить тело, и надела костюм.

Только вот что с волосами делать?

Подумав, я отправила Груню на камбуз за мукой или крахмалом. Добрый кок отнесся с пониманием к моей просьбе, так что я смогла освежить волосы с помощью вот такого sos-метода.

Но все же результат показался мне недостаточным. Пока я скептически осматривала себя в зеркало, Груня вынула из того же сундука флакончик с ароматическим маслом и нанесла пару капель на гребень.

— Мне матушка сказывала, как парни узнают, что девица давно в бане не была — волосы нюхают! Вот мы сейчас с этими духами волосы расчешем, в косы соберём и короной их уложим! А вот тут, надо лбом прикроем витком из косынок, не хуже самой императрицы будете!

Я своей камеристке не мешала — сидела, чуть прикрыв глаза, и наслаждалась ощущениями и тонким ароматом жасмина.

Когда с причёской было покончено, я в очередной раз отметила, что Груня — редкая мастерица: корона из кос получилась высокой и пышной, а две косынки — вишнёвая и жемчужно-серая, сплетаясь в жгут, прикрывали корни надо лбом, не давая никому увидеть, что волосы давно не мыты.

В целом выглядела я — хоть сейчас на бал. Приятным бонусом стало восхищение в глазах Мещерского, когда он меня увидел на выходе из каюты.

— Пани Марцелина, вы не перестаёте меня удивлять, — сказал он, бережно целуя мне пальцы.

— Как и вы меня, пан Крушинский, — сдержанно ответила я.

День рождения капитана праздновали в кают-компании, поскольку в море снова поднялся ветер. Но на этот раз он дул не в борт, а наполнял паруса, отчего наш корабль веселее бежал по волнам.

К качке я уже почти привыкла, но на всякий случай припасла в кармашке кусочек имбиря — станет дурно, положу в рот.

Как только мы вошли, все мужчины сразу встали и приветствовали меня поклонами. Я в ответ улыбнулась и слегка присела в книксене:

— Благодарю, господа! Капитан, позвольте поздравить вас и вручить маленький сюрприз!

Я вручила капитану одну из книг, найденных в сундуке. Это был приключенческий роман «Иван Выжигин», напечатанный в этом времени многотысячным тиражом, а в моем — бесславно забытый. Я успела его полистать, пока скучала в каюте, и потому расставалась сейчас без сожалений. Однако книга была в отличном состоянии, без пометок и следов грязных рук — идеальный подарок.

Капитан принял книгу как настоящую ценность. Растрогался, чем немного смутил меня, поцеловал мне руку и повёл к столу, рассказывая, как благодарен моему «мужу» за приварок матросам.

— Содержание как всегда урезали, интендант-собака солонину поставил дурную, так что матросики наши заскучали, а тут им пир такой — и лепёшки, и сыр, и окорока! Воспряли духом! Так что до Мальты птичкой долетим! Если Господь не оставит, да ветер не сменится, за неделю управимся!

Я всячески высказывала своё восхищение, хотя абсолютно не знала, сколько времени займёт наш путь и насколько это быстро. Но, судя по словам окружающих меня мужчин, это действительно очень-очень быстро.

Между тем все уселись за стол, разлили вино, разложили по тарелкам жаркое из мяса и кислой капусты, слегка разбавленной свежими овощами, и принялись праздновать.

Говорились речи, поднимались тосты, и когда уже все насытились, а дежурный матрос внёс большой поднос с нарезками сыров, апельсинами, виноградом, инжиром и прочими вкусностями, капитан сам снял со стены гитару, вручил её пану Крушинскому и попросил исполнить что-нибудь, так как весь репертуар прочих офицеров они уже не раз слышали.

Станислав взял инструмент, перебрал струны, слегка подстроил и, глядя на меня, запел:

— На заре ты ее не буди,

На заре она сладко так спит...

Сердечко дрогнуло, но, вспомнив своё решение — не поощрять Мещерского, — я решительно подняла подбородок и принялась выбирать виноградинку покрупнее, делая вид, что музыка для меня лишь фон.

Завершив романс, Мещерский с лёгкой обидой в голосе сказал:

— Капитан, попросите мою жену спеть, её хрустальный голос звучит куда лучше моего!

Капитан немедля повернулся ко мне и заявил:

— Пани, вы же не откажете старику?

— Ну какой же вы старик, капитан? — рассмеялась я. — Хорошо, я спою для вас!

Еще идя сюда, я обдумала репертуар. В прошлой жизни очень любила петь и несколько лет даже участвовала в хоре от нашего музея. Так что в памяти хранилось много песен, но все более поздней эпохи, еще не созданные здесь. Однако парочка из них были знакомы и прежней Мари! Вот с них-то я и решила начать.

— Соловей мой, соловей,

Голосистый соловей!

Я пела, избегая взгляда Мещерского. Кажется, он понял мой посыл и сделал выводы.

К этому времени качка усилилась. Я вновь начала чувствовать тошноту, но помимо этого еще и голова разболелась. Однако одной песней отделаться мне не удалось. Едва я закончила — кают-компания взорвалась овациями. Сам именинник упрашивал меня повторить, так что пришлось петь, пока не осипла, тщательно выбирая романсы. Меньше всего я хотела спеть то, что еще не написано.

Когда голос мне изменил, а к горлу подкатил комок, я попросила пощады, ушла в каюту и, едва накинув капот, свалилась в глубокий сон, из которого выныривала только на короткие моменты — выпить воды или бульона под причитания Груни.

Во сне мне то и дело являлся Мещерский — то нынешний, суровый и сдержанный, то прежний — нежный и румяный юноша. Его отгонял князь Барятинский с перекошенным лицом, у которого за плечом маячила Елена фон Шталлер. Когда они доставали меня окончательно, я взывала к графине. Тогда появлялась Анна Гавриловна, разгоняла весь этот балаган и гладила мои мокрые от пота волосы, шепча молитвы почему-то Груниным голосом...