59

Он не двигался, казалось, даже не дышал. А его глаза, широко раскрытые, были прикованы не ко мне, а к хрупкому сиреневому пятнышку на столе. В них читалось такое потрясение, такая смесь недоверия и надежды, что у меня перехватило дыхание.

Я оборвала песню на полуслове. Груня испуганно ахнула и застыла.

Тишина в каюте стала густой, звенящей.

Несколько мгновений никто не шевелился. Станислав первым нарушил молчание. Он сделал шаг вперёд, медленно поднимая взгляд от цветка к моему лицу.

— Вы... — его голос сорвался, став хриплым шёпотом. Он кашлянул, сглотнул. — Вы его сохранили.

Это было не вопрос. Это была констатация факта, полная такого бездонного изумления, будто он увидел настоящее чудо.

А я смотрела на него и чувствовала, что надо ответить. Он ждёт! Только не знала, что говорить.

Пришлось глубоко вздохнуть и потупиться.

Дурацкие мемы из моего времени оказались правы — Станиславу этого оказалось достаточно. Он шагнул вперёд, взял мою руку, прижал к губам, и тут же меня поглотило чужое воспоминание: весна, первые подснежники куртинами пробиваются на клумбах, яркое солнце играет в лужах, добивая остатки снега. На меня смотрит сияющий от радости Станислав, ещё без этих глубоких морщинок на лбу, ещё не утративший детской округлости щёк. Он прижимает мою ладонь к своей щеке — удивительно гладкой — и говорит, захлёбываясь от эмоций:

— Мари, я безумно благодарен! Это больше, чем я мог мечтать. Но бедному офицеру не пристало принимать такие подарки, мне нечем ответить…

— Как это нечем? — слышу собственный мелодичный голос, который журит собеседника. — Взгляните, вокруг нас столько цветов! А вы до сих пор не подарили мне ни единого!

Смотрю, как Мещерский бредёт по жидкой грязи, в которую превратилась земля. Тянется за самым крупным, самым красивым цветком. И вот уже этот цветок у меня в руках, я подношу его к носу… вдыхаю…

Конечно же, это была не я, а княжна Мари, да, тогда ещё княжна. Это воспоминание заставило меня пережить всё, что испытывала она, однако не дало ответов, лишь больше запутало.

Что же она ему тогда сказала? Может, пообещала выйти за него замуж или призналась в любви? Нет… не похоже…

Обдумывая всё это на невероятной скорости, я безотчётно погладила Мещерского по голове и с наслаждением ощутила, как его упругие, непокорные кудри пружинят под моими пальцами.

— Да, Станислав, я не могла не сохранить память о самом счастливом моменте моей жизни, — сказала наугад.

Мещерский выпрямился, прижимая мою руку к своей щеке так же, как и тогда, заглянул в глаза и прошептал:

— Мари, вы самая удивительная в мире, Мари!

Я ещё помнила ощущение прикосновения ладони к щеке того Станислава из прошлого. Она была гладко выбритой и горячей от румянца. А щека этого Станислава была шершавой и холодной от зимнего ветра. Но так же, как и в воспоминаниях, я заглянула в его глаза и… утонула.

Он подался ко мне, кажется, потянулся губами…

Резкий грохот заставил нас отшатнуться в разные стороны. Это забытая нами обоими Груня с грохотом опрокинула медную кружку для воды и тут же громко запричитала.

Станислав дёрнулся, как любовник, застигнутый мужем, толкнул локтем открытую шкатулку на столе, та опасно поехала к краю. Я попыталась её схватить, Станислав, по всей видимости, хотел сделать то же самое. И в результате мы едва не столкнулись лбами.

Замерли, схватившись за шкатулку с двух сторон. Очень близко, нос к носу. Я ещё никогда не видела глаза Станислава так близко...

Серые, всегда такие бесстрастные, как замёрзшее небо, сейчас они словно оттаяли. Вокруг расширившихся зрачков виднелась яркая голубая каёмка.

— Кажется, это моё, — сказала я почему-то шёпотом.

И увидела, как пан Крушинский смутился. Причём самым натуральным образом. Покраснел, словно мальчишка, и поспешно отпустил шкатулку.

— Простите, — пробормотал, отступая.

Его лицо было таким обескураженным, что я невольно рассмеялась.

Мой смех оборвала дверь. Она распахнулась, и в каюту без стука ворвался молоденький офицер. То ли мичман, то ли вообще гардемарин, он срывающимся от волнения голосом гаркнул:

— Пан Крушинский! Капитан просит вас срочно подняться на мостик!

Станислав бросил на него такой взгляд, что сразу стало понятно: парнишка дал ему повод тактично отступить с поля боя, а не бежать в панике и с позором. Сам пан тотчас преобразился: одернул полы, надел на лицо самое суровое выражение и сухо сказал:

— Прошу прощения, пани Марцелина, я должен идти!

Я глубоко вдохнула, чтобы не рассмеяться снова, и махнула рукой:

— Не смею задерживать, пан!

Но едва за ним закрылась дверь, как моё веселье тут же исчезло. Стало тоскливо и одиноко, как никогда. Я устало закуталась в шаль, накинутую горничной мне на плечи, и попросила:

— Груня, сходи потихоньку, узнай, что там случилось.

Служанка тотчас вымелась за дверь, а я легла на узкую койку, ощущая себя больным животным. Хотелось свернуться в клубок и жалеть себя, и я даже позволила себе «пучину отчаяния» минут на двадцать, пока не вернулась Груня.

Она притащила кипяток, вынула из сундука дорожный чайный набор и принялась заваривать чай, одновременно делясь со мной новостями, собранными на камбузе. Оказывается, у капитана сегодня день ангела, вот пана Крушинского и позвали, чтобы накрыть на палубе общий стол, а также выделить матросам «приварок» из апельсинов, сыра и копчёностей. Ещё за столом планировался концерт, и «пани Марцелину» тоже попросят спеть.

Я слушала всё это и тихонько вздыхала. Не в том я сейчас состоянии, чтобы концерты давать. Да и ситуация со Станиславом вышла из-под контроля. Смех вместо смущённого лепета кого угодно доведёт до отчаяния.

Но что поделать, если меня разрывают надвое эмоции Марии Березиной и мои собственные чувства к этому загадочному мужчине, переломанному внутри? Я ведь прекрасно увидела разницу между блестящей позолоченной картинкой прошлого и нынешним Станиславом. Да, мой Мещерский не лишён некоторого романтизма, однако внутри он совсем не похож на себя прежнего. И, право слово, этот новый решительный тип нравится мне куда больше страдающего юнца!

Только и я теперь не юная фрейлина, а княгиня, сбежавшая от мужа.

Что предпринял князь Барятинский, когда проснулся и обнаружил пустое гнездо? Помчался к своей баронессе? Пожаловался графине? Или...

Я внезапно предположила другой вариант — Мишель объявил всем, что после покушения княгиня захворала, уложил в постель какую-нибудь служанку, смутно на меня похожую, и... всё!

Но в любом случае он будет ждать вестей. Если я погибну, не добравшись до императора, Барятинский склонит голову и в крокодиловых слезах признает, что берег репутацию семьи. А если вдруг объявлюсь при Дворе и подам прошение на развод, он заявит, что я самозванка. Или потребует жену «к ноге» и запрет в «жёлтом доме».

В любом случае я сейчас отчаянно рискую и не должна втягивать Станислава в этот круговорот. Довольно того, что он помог мне бежать, спас во время покушения и вообще везёт в Россию как ценный груз, а не как арестантку!

Я села, обхватила руками изящную фарфоровую чашку, пытаясь согреться, и тряхнула головой своим мыслям.

Решено! Станислава не привечаем. Чувства не поощряем. На все вопросы — напоминаем, что я пока ещё замужняя дама. Вот доберусь до России, подам прошение о разводе, найду для себя место жительства и средства к существованию — тогда поговорим!