58

Луч солнца, пробившийся сквозь щель в ткани, которой Груня занавесила оконце, упал мне на лицо. Я моргнула, и образы бала — шелк, огни, счастливая улыбка Станислава — медленно растворились, оставив после себя щемлящую пустоту.

В каюте стоял привычный полумрак, но я тут же ощутила движение. Мещерский, уже полностью одетый в свой «штатский» костюм пана Крушинского, на цыпочках пробирался к двери. Он ловко обходил сундук и ящики в почти полной темноте, но, поравнявшись с моей койкой, все же задел краешком сапога ножку столика. Раздался тихий, но отчетливый скрежет по полу.

Он замер, а я резко села, придерживая на груди одеяло. Наши взгляды встретились в сероватом утреннем сумраке.

— Простите, — его голос был низким шепотом, грубоватым от сна. — Я не хотел вас будить. Спите дальше. Выходим в море только через пару часов.

Я не нашлась, что ответить, только молча кивнула. Потому что у меня в ушах все еще звучали аккорды вальса, в мыслях я все еще кружилась в танце с беззаботным поручиком, и тот Станислав Мещерский совершенно не походил на мужчину передо мной.

Тот, с сияющим взглядом, был полон радужных надежд и глупого хрестоматийного благородства. Что с ним случилось за это время? Что превратило его в усталого, бдительного мужчину с тенью на щеках и слишком серьезным взглядом?

Возможно мои мысли отразились у меня на лице. Потому что Мещерский выразительно поднял бровь.

— Все хорошо, пан, не беспокойтесь, — мне пришлось сделать усилие, чтобы ответить, — идите, я еще немного посплю.

Удовлетворившись ответом, он слегка поклонился, тенью скользнул за дверь и тихо прикрыл ее за собой.

Я осталась сидеть, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Внутри все сжималось. Не от качки — корабль стоял неподвижно. От вихря чужого прошлого, нахлынувшего с неумолимой силой. Оно больше не было набором картинок. Оно стало ощущением. Жаром в ладонях, биением сердца в такт музыке, опьяняющим головокружением от близости.

«Что со мной происходит? — в голове вспорхнула тревожная мысль. — Неужели влюбляюсь? Нет-нет! Только этого мне не хватало!»

С тихим стоном я упала обратно в подушки.

Шаги Станислава затихли, уступив место привычным корабельным шумам: крикам чаек за бортом и мерному поскрипыванию дерева. А у меня в голове продолжал звучать рождественский вальс.

* * *

Мы с Груней вышли на палубу, когда солнце уже поднялось выше мачт.

Моряки сновали по палубе, выполняя приготовления к отплытию. Среди этой деловой суеты, прислонившись к поручням мостика, стоял Станислав. Он о чем-то говорил с капитаном, а его профиль на фоне яркого неба казался вырезанным из стали — жесткий, сосредоточенный, лишенный той мягкости, которую я видела во сне.

Я смотрела на него, и внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок.

Влечение? Да. Но чье? Мое, рождённое здесь и сейчас от его силы, выдержки, от этой опасной ауры хищника? Или это эхо той, прежней Марии, её восторженного трепета, вшитое в нервные узлы моего нового тела, как мелодия в шарманку?

Я ловила себя на том, что ищу в нём черты молодого поручика — тень улыбки в уголках губ, особый наклон головы. И ненавидела себя за эту слабость. Я должна думать о свободе, о выживании, а не разбираться в этих дурацких и неуместных чувствах!

Станислав почувствовал мой взгляд, обернулся. Наши глаза встретились на секунду.

В его взгляде не было ни намека на тепло, которое так поразило меня во сне. Он лишь быстро, оценивающе кивнул — «всё в порядке?» — и снова повернулся к капитану.

Еще вчера я бы не обратила внимания на этот холодный, деловой жест. Но сегодня он задел меня за живое. Развернувшись, я пошла к противоположному борту.

Вскоре «Сокол» снялся с якоря. Под гул команд и скрип вант мы медленно вышли из бухты. Теперь с места, где я стояла, открывался вид на простор.

— Как красиво-то, княгинюшка! — рядом от восторга охала Груня. — Какое оно огромное, это море! А смотрите-ка, смотрите, прямо с небом сливается!

Но я, погруженная в мысли, почти не замечала этой красоты. И даже не уловила, в какой момент на меня упала чужая тень и рядом молча встал Станислав.

Я искоса глянула на него.

— Курс на Валлетту, — сказал он без предисловий, глядя на расстилающееся перед нами море. — На Мальте сделаем короткую остановку. Проверим почту и, если будет возможность, возьмем свежих продуктов. Это наш последний шанс перед долгим переходом через Ионическое море.

Я кивнула, понимая, что это значит. Новый порт — новые глаза, новые опасности. Но здесь, на палубе, я и сейчас чувствовала себя лишней. Моё место — не среди канатов и парусов, где каждый мужчина знает своё дело. Я лишь декорация, которую нужно беречь от солнца и ветра.

— Пойдём, Груня, — тихо сказала я. — Нечего тут путаться под ногами.

Каютa после утренней суеты на палубе показалась ещё более тесной и душ ной, но зато своей. Здесь никто не смотрел на меня как на обузу.

Пока Груня возилась с утренним чаем и убирала разложенные вчера покупки, я чувствовала пустоту. Мысли о Станиславе, о прошлом, о неясном будущем вихрились в голове, не находя выхода. Нужно было занять руки, чтобы усмирить эмоции.

Я открыла свой дорожный сундук.

Среди белья и необходимых мелочей, уложенных по приказу Анны Гавриловны, лежало несколько книг. Но я, не отдавая себе отчета, достала ту самую — тонкий томик «Евгения Онегина». Первое издание, картонный переплет, оклеенный бумагой с тиснением.

Даже не знаю, что заставило меня это сделать, тем более что наметанный глаз отметил в стопке книг еще пару реликвий.

Сев к столу, я начала перелистывать страницы, почти не вникая в строки. Знакомый текст тек сам собой, успокаивая. И вот, когда я дошла до конца, мои пальцы ощутили разницу. Задняя крышка переплета была странно утолщенной, не такой гибкой, как передняя.

Любопытство тут же прогнало сонливость.

Я внимательно ощупала край. Переплет был старым, потертым, но здесь, у корешка, ощущался едва заметный, аккуратно подклеенный шов.

Сердце забилось чуть быстрее. Я подцепила край ногтем — он поддался.

Внутри, в специально вырезанной в толще картона ложбинке, лежал цветок. Засушенный, сплющенный временем, хрупкий, как папирус. Лепестки когда-то были нежно-лиловыми, но теперь выцвели до бледного сиреневого оттенка.

Я бережно извлекла его и положила на стол. Осторожно погладила пальцем, понимая, что наверняка этот цветок подарил Станислав своей Мари. Причем при особых обстоятельствах, иначе бы она не стала его хранить...

Сама не заметив как, я тихо, почти беззвучно начала напевать. Мелодия пришла из глубины памяти, но не моей, а той, общей, что связывала меня и Мари:

Цветок засохший, безуханный,

Забытый в книге вижу я...

Голос окреп, наполняясь странной, щемящей нежностью к этому крошечному кусочку прошлого.

И вот уже мечтою странной

Душа наполнилась моя...

За моей спиной послышался шорох, а затем тихий, фальцетный подголосок. Груня, отложив свою работу, присоединилась, подпевая слова, которые, должно быть, она не раз слышала от прежней хозяйки.

Дальше мы пели уже в два голоса, помогая себе руками. И хотя романс был печальным, но печали я вовсе не чувствовала. Наоборот, на душе стало легче.

Где цвёл? когда? какой весною?

И долго ль цвёл? И сорван кем...

Мы так увлеклись, что не услышали скрипа двери. Не заметили, как она приоткрылась, впуская узкую полосу света из коридора. И только на последней строчке, на выдохе — «Как сей неведомый цветок...» — я почувствовала на себе взгляд.

На пороге, заслоняя свет, стоял бледный как смерть Станислав.