57

На обратном пути мы свернули на улочку, целиком занятую мелкими лавками. Воздух здесь гудел от густого запаха копчёностей, пряностей и свежего хлеба.

— Эй, мальчик! — Станислав окликнул оборванного подростка с корзинкой. — Донесёшь — заработаешь.

Бросив ему монету, он начал методично скупать провизию: связки колбас, восковые круги сыра, засахаренные апельсиновые корки, миндальные сласти. Всё это исчезало в корзине мальчишки.

— Вы хотите накормить весь экипаж? — поинтересовалась я, глядя на эту щедрость.

— Только офицерский состав. Капитан оценит жест. А нас ждёт кое-что иное.

Он привёл меня в крошечную кофейню, где пахло жареными орехами и кофе.

— Мороженое здесь, говорят, божественное, — заметил он, — но для января слишком экстравагантно. Что вы предпочтёте?

— Кофе. И... этот пирожок с орехами, пожалуйста.

Пока я наслаждалась тёплым медовым десертом, Станислав с явным удовольствием уплетал «аранчини» — горячие рисовые шарики с начинкой.

— Не попробуете? — предложил он, заметив мой взгляд. — Гастрономический опыт — часть познания страны.

— После пирожка — вряд ли, — засмеялась я. — Но для офицеров, полагаю, самое то.

— Именно, — он кивнул официанту, заказывая целую корзину «аранчини» с собой.

Возвращались мы на корабль в сопровождении трёх носильщиков, гружённых покупками. Капитан, встретивший нас на палубе, скептически окинул взглядом это богатство.

— Надеюсь, пан Крушинский, вы не собираетесь открывать лавку на борту? — проворчал он.

— Лишь разделить скромное угощение с вами и офицерами, господин капитан, — с лёгким поклоном ответил Мещерский. — В знак благодарности за гостеприимство.

Капитан мгновенно просветлел.

— Что ж, это по-офицерски. Кстати, шторм ушёл. С отливом на рассвете — выходим.

Эта новость обрадовала меня почти больше, чем покупки. Ноги гудели от непривычных «чопин», а плотные слои одежды казались свинцовыми.

В каюте, окружённая свёртками, я наконец смогла сбросить маску и тюрбан. Груня, ахнув от количества покупок, принялась их разбирать. Я же, откинувшись на койку, мысленно прокручивала день. И снова ловила себя на ошибках. Особенно в той парфюмерной лавке...

Мещерский спас ситуацию. Как всегда. Но мне вдруг стало тоскливо.

Вдохнув, я устало уставилась в потолок. Да, я не Мария Барятинская, увы. Я — другая. И пора бы уже это запомнить.

Мне удалось отказаться от ужина в офицерском кругу, сославшись на усталость от прогулки, что было чистой правдой. Однако настоящее испытание моей выдержки было ещё впереди.

Я забыла, что нам с Мещерским предстоит ночевать вдвоём. В прошлую ночь мне было так плохо, что я даже не заметила, когда он пришёл и ушёл. Но сегодня корабль стоял на рейде, морская болезнь не докучала, и я с наслаждением вытянулась на койке в одной тонкой сорочке с накинутым сверху капотом. Без корсета и без чулок. Груня заплела мои волосы в свободную косу, чтобы не путались. Утомлённая долгой прогулкой, я провалилась в сон, а очнулась от движения воздуха.

Глаза открыла моментально, будто и не спала вовсе. Внутри образовался холодный комок, и первое, о чём подумала: снова убийца!

Но это был всего лишь Мещерский.

Всего лишь?!

Это был Мещерский! Он стоял ко мне спиной, в одних брюках, а тусклая свеча на столе отбрасывала рельефные тени на его спину, подчёркивая каждый мускул. Сухощавый, подтянутый, тренированный хищник — вот что пришло мне в голову при виде него.

Я понимала, что надо закрыть глаза. Однако не могла заставить себя это сделать. Слишком уж привлекательным было зрелище. В эстетическом плане, конечно! Я разглядывала его, наслаждаясь движением мускулов под гладкой кожей, и невольно сравнивала тело Станислава со статуями эпохи Возрождения.

Но длилось нечаянное представление всего пару мгновений. Мещерский натянул свежую рубашку — простую, полотняную — и ткань мягко легла на плечи, скрыв от меня всю красоту. Его движения были точными, скупыми, без единого лишнего жеста. Потом он наклонился к свече, и на мгновение его профиль, освещённый снизу, показался мне резким, почти суровым. Он задул пламя одним тихим выдохом.

Сразу нахлынула темнота. Лишь через несколько секунд в ней проступили слабые очертания оконца и разные оттенки серого.

Я, затаив дыхание, прислушалась.

Станислав двигался в темноте так же уверенно, как и при свете. Лёгкий скрип половицы под его босой ступнёй, едва уловимый шелест ткани, когда он сбросил брюки. Приглушённый стук по дереву — вероятно, сапоги, аккуратно поставленные в угол. Потом — мягкий звук, когда его тело опустилось на койку.

Он не ворочался и не скрипел пружинами. Будто лег — и сразу уснул. А спустя несколько минут я различила ровное, глубокое дыхание. Оно было негромким, но его звук странным образом успокоил меня.

Невольно моё дыхание подстроилось под дыхание Станислава. И я сама не заметила, как снова уснула.

...Во сне я слышала музыку. Она звучала прямо в моей голове — не громкая, а словно доносящаяся из другой комнаты: томные, сладкие аккорды рождественского вальса. Я ощущала, как шёлковое платье шуршит вокруг ног, как сжимаю веер в похолодевших от волнения ладонях. Моё сердце мелкой дробью колотилось где-то в горле. А я стояла в дверях бальной залы дома Березиных, и брат Саша, улыбаясь с хитринкой, как умел только он, вёл под руку молодого человека в парадном мундире поручика.

— Машенька, разреши представить — мой близкий друг, Станислав Мещерский. Стас, моя сестра, Мария.

Гость поднял глаза. Серые. Прозрачные, как зимнее небо, и такие живые, что в них, казалось, плескалось само ожидание праздника. Он поклонился, и я, машинально присев в реверансе, почувствовала, как жар ударил в щёки.

Это была не просто робость — это был восторг, острый и ослепительный, от самой его осанки, от того, как уверенно лежала его рука на эфесе палаша, от смешинок в уголках его глаз.

— Мадемуазель Березина, — голос Мещерского был ниже, чем я ожидала, и от его тембра по спине побежали мурашки. — Ваш брат столько о вас рассказывал, что я чувствую, будто уже давно с вами знаком.

— Надеюсь, только хорошее, поручик, — сорвалось с моих губ, и я тут же испугалась, что прозвучало слишком дерзко.

Но он рассмеялся. Его смех был таким же лёгким и искренним, как и взгляд.

— Исключительно! Иначе я бы не осмелился просить у вас первого вальса.

Он протянул руку. И мир сузился до точки соприкосновения его ладони с моими пальцами.

Музыка нарастала, заполняя всё пространство, когда он повёл меня в круг. Не было страха оступиться, только полёт.

Его рука на моей талии была твёрдой опорой, ведущей меня сквозь вихрь огней, улыбок и звуков. Я кружилась, а в голове не осталось мыслей, только чистое, головокружительное счастье и эти серые глаза, смотрящие так, будто кроме нас двоих в зале никого нет.

Под сводами дома Березиных пахло хвоей, воском и праздником. Станислав что-то говорил, а я кивала, боясь, что голос выдаст ту бурю, что бушевала у меня внутри.

«Это же просто вальс», — повторяла я себе снова и снова. Но сердце подсказывало, что нет. Это не просто вальс, это — судьба...