56

Станислав слегка наклонился ко мне и, понизив голос, с очень серьёзным видом сказал:

— Быть ограбленными — это меньшее, что с нами может случиться. Поехать в рощу сейчас, пани Марцелина, было бы опрометчиво. Зимой там прячутся не только разбойники. Есть и... политически активная молодёжь.

Я поморщилась, не совсем понимая.

— Политически? Какая может быть политика в апельсиновых садах?

— Та, что мечтает слепить из этих разрозненных герцогств одно королевство. Отобрать Сардинию у французов, изгнать с Сицилии польских ксендзов... — он пожал плечами. — Идеи витают в воздухе. Особенно после выступлений Гарибальди.

Имя ударило по памяти, точно вспышка.

— А, «краснорубашечники»! — вырвалось у меня прежде, чем я осознала, что говорю.

Станислав резко остановился и уставился на меня с неподдельным изумлением.

— Вы... следите за итальянскими делами, пани Марцелина? — в его голосе прозвучало явное удивление, граничащее с подозрением.

Я почувствовала, как кровь ударила в щёки. Вот же, сморозила глупость, о которой приличная дама знать не должна!

— О, Боже, нет! — залепетала я, отводя глаза. — Просто... в салонах так часто шептались об этом...

Надеюсь, Мещерский не в курсе, что последний год княгиня Барятинская не посещала салоны, а лежала в постели и чахла от неведомой хвори.

— Мельком услышала чужие разговоры, — я постаралась загладить неловкость улыбкой. — Если рощи опасны, может, пойдём на возвышенность? Чтобы просто посмотреть на них сверху?

Идея, похоже, Станиславу понравилась. Уголки его губ дрогнули.

— Отличная мысль. Самая высокая точка — у кафедрального собора. Вид оттуда открывается... поучительный.

Найдя компромисс, мы свернули с грязной припортовой набережной в лабиринт узких улочек.

Здесь Мессина открылась передо мной с другой стороны. Противный запах рыбы и корабельной смолы исчез. Теперь я с наслаждением вдыхала ароматы жареного миндаля, свежего кофе и влажного камня.

Сама Мессина состояла из узких, как щели, извилистых переулков и улочек. Часть из них поднималась в гору, превращаясь в не очень удобные лестницы. А солнце в них едва пробивалось между почти сомкнутыми балконами, увешанными постиранным бельём.

Улицы были не только узкими, но и шумными. Везде сновали люди, слышался женский смех, призывные крики разносчиков, звук шарманки и конское ржание.

Первые этажи зданий стояли с открытыми настежь дверями и яркими вывесками. Я с любопытством заглядывала в полумрак, ловила отблески огня, стук молотков и звон меди. Нас даже пытались зазвать. И я бы с радостью воспользовалась предложением, чтобы полюбоваться на изделия местных умельцев, но Станислав вёл меня дальше.

В какой-то момент я снова забыла, что должна вести себя как благородная дама. Просто крутила головой, по-детски восхищаясь увиденным и боясь упустить даже мелочь. Наслаждалась прогулкой, этой мнимой свободой, не думая ни о чём.

Под ногами шныряли тощие кошки и такие же тощие, чумазые дети. Боясь споткнуться об них и чувствуя себя на чопинах как на ходулях, я обеими руками вцепилась в локоть Станислава и почти навалилась на него. Он бросил на меня странный взгляд, но ничего не сказал. А через мгновение я ощутила, как он осторожно прижал локоть к телу, а с ним — и меня.

Внезапно мой взгляд зацепился за витрину с дамскими безделушками. Она была ярко освещена изнутри и похожа на драгоценный ларец.

— Какая красота! — вырвалось у меня при виде кожаной сумочки.

Возглас был инстинктивным, как и все предыдущие, ведь я каждую секунду чем-нибудь да восхищалась. Но Мещерский тут же остановился.

— Вам нравится? — спросил он и, не дожидаясь ответа, кивнул продавцу: — Мы возьмём эту. И эти перчатки. Лайковые и шёлковые. И заколки, пожалуйста. И платочки — дюжину.

— Пан Всеволод, не нужно столько! — ужаснулась я.

Но он лишь улыбнулся.

— Считайте, это моя компенсация за утреннюю неприятность. В конце концов, вы же моя жена, пани Марцелина.

Последние слова он произнёс с особым акцентом, делая упор на слове «жена».

Я прикусила язык. Потому что на нас уже с любопытством косились зеваки и сам продавец. Но внутри меня шла борьба.

С одной стороны, женское эго шептало, что не надо мешать мужчине, который так рвётся потратить на тебя свои деньги. И пусть в приличном обществе дама не смеет принимать подарки от кого-то, кроме мужа и родственников, то мы сейчас в «неприличном». Да и вообще, новая сумочка не помешает.

А с другой стороны, ворчала несговорчивая совесть. Я отмахнулась от неё и сосредоточилась на разговоре между Мещерским и продавцом. Говорили они на местном диалекте, очень быстро. Но несколько слов я поняла.

— Русское серебро, синьор? О, большая честь! — сказал продавец, почтительно взвешивая на ладони монеты Мещерского.

Я попыталась хотя бы примерно прикинуть, на сколько разорился мой спутник. А отойдя от лавки, не удержалась:

— Вы ставите меня в неловкое положение, пан. Я обязательно вам всё верну...

Да, совесть почти победила.

— Три рубля серебром, Марцелина, — усмехнулся он. — Для прогулки по чужому городу с прекрасной дамой — сущие пустяки.

Совесть тут же с позором бежала.

Следом мы посетили ещё несколько лавок. И парфюмерную тоже. Там я совершила очередную оплошность.

— Слишком приторно, — поморщилась, отодвигая флакон с тягучим цветочным ароматом. — Мне бы что-нибудь... вот такое.

И ткнула пальцем в другой флакон — с прозрачной, холодной жидкостью, от которого шёл резкий, чистый запах померанца и бергамота.

Станислав поднял бровь.

— Вам нравится этот аромат, пани Марцелина?

— Да... — начала я — и запнулась.

Поняла, что вновь облажалась. Ни одна благородная дама в этом времени не возьмёт себе подобный аромат. Он считается чисто мужским.

Но мой спутник лишь улыбнулся, взял флакон и поднёс к своему носовому платку.

— Прекрасный выбор. Для меня. А вам, позвольте предложить... Да вот хоть от Герлен. Говорят, весь цвет Парижа пахнет его духами.

— Герлен? — насторожилась я, беря флакончик.

Уж больно название знакомое.

Интуиция не подвела: к нам подлетел продавец и заопотал на ломаном французском, помогая себе руками:

— Си! Си! Герлен! Париж! Франция! Рю де Риволи!

От флакончика шёл лёгкий цитрусовый аромат. Никакой пряной сладости.

Я призадумалась, пытаясь вытащить из памяти те крохи об истории французской парфюмерии, которые знала. К сожалению, их было немного, но кое-что я всё-таки вспомнила: Пьер-Франсуа Герлен, да-да, тот самый, основатель знаменитого парфюмерного дома Герлен, станет тем, кто преподнесёт духи будущей императрице Евгении в день её свадьбы с Наполеоном III. И случится это, если я верно помню, уже через десять лет.

Понимая, что держу в руках не духи, а реликвию, я уже не мешала Мещерскому за них заплатить.

Наконец мы поднялись к собору.

Здесь, с площади, открывалась великолепная панорама, от которой у меня захватило дух. Красные черепичные крыши, тёмная зелень рощ и серебристая лента моря на горизонте — ничего восхитительнее, кажется, я ещё не встречала.

Потрясённая, очарованная, завороженная, я просто замерла, наслаждаясь картиной. Так бы и стояла тут до скончания века! Но усталость и голод очень быстро погнали назад.