55

Скрипнула дверь, впуская вместе со Станиславом полосу яркого утреннего света и запах свежего хлеба.

— Марцелина, доброе утро, — он поставил на столик поднос с завтраком. — Капитан передаёт вам привет и извинения за вчерашнюю качку. Пришлось обогнуть шторм. Теперь стоим в Мессине — переждать качку и почту дипломатическую забрать.

Я села на койке, протирая глаза. Корабль стоял неподвижно, и эта непривычная тишина после ночного ада была блаженством.

— В Мессине? — переспросила я, не совсем проснувшись. — Надолго?

— На день, не больше. Ветер ещё может разыграться, так что дальше до самой Мальты вряд ли будем причаливать. — Он отодвинул тарелку ближе ко мне. — Если хотите, можем сойти на берег. Прогулка пойдёт вам на пользу.

Идея почувствовать под ногами твёрдую землю, а не шаткие доски, показалась мне раем.

— Хорошо, — кивнула я, уже оживляясь. — Позовите Груню, пан Всеволод. Дайте мне полчаса, чтобы привести себя в порядок и позавтракать.

— Как пожелаете, — он коротко поклонился и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Минуту спустя в каюту влетела Груня, уже взбодренная перспективой сойти на берег. Но, взглянув на меня, ахнула, прижав руки к щекам:

— Княгинюшка, барынька родная! Да на вас лица нет! Совсем за ночь извелись!

Я потянулась к крошечному зеркальцу, лежавшему на столе, и сама едва не вскрикнула. На меня смотрело бледное, опухшее чучело с красными, заплаканными глазами. Видимо, я всю ночь рыдала во сне, то ли хороня ту Марию, которой никогда не стану, то ли оплакивая свою тяжёлую женскую долю.

— Воды, Груня, холодной, и полотенце, — попросила я, отворачиваясь от зеркала.

— И... что-нибудь от отёков. Знаешь что-нибудь?

Лицо служанки озарилось сознанием собственной важности.

— Как не знать! У покойной Фредерики, вашей камеристки, рецепт был отменный! Яйцо, ложка оливкового маслица да капелька водки — всё взбить да на лицо. Десять минут — и хоть на бал собирайся!

Пока я машинально глотала горячий чай и лепёшки, она с упоением колдовала над своей смесью. Прохладная, липкая масса действительно оказалась чудодейственной. Через десять минут, смыв её ледяной водой, я увидела в зеркале почти человеческое лицо — свежее, без следов слёз, с лёгким румянцем на щеках.

— Одеваться будем, княгинюшка? — спросила Груня, уже роясь в сундуке.

— Одеваться, — подтвердила я, оглядывая скромную каюту. Вспомнились грязь и суета в Салерно, крики торговцев и запах рыбы. — По возможности практично. Неси дорожное платье, вчерашнее. И панталоны под него. В порту, я помню, не до благородных манер.

Груня с одобрением закивала:

— Умно, барыня, умно! Там и впрямь чистоты не найдёшь. Шаль потеплее, шубку я починила… нет, жарко больно, лучше наденьте плащ и перчатки, конечно. И зонт, на случай если дождь вдруг пойдёт.

Через полчаса я была готова. А когда вышла на палубу, Станислав протянул мне маску, предназначенную закрывать всё лицо.

— А это зачем? — удивилась я.

Он пояснил:

— Знатные дамы Сицилии берегут кожу от солнца и ветра, а заодно скрывают лица от слишком любопытных глаз. Южане весьма трепетно относятся к блондинкам, вам лучше не показывать волосы и замаскироваться под местную жительницу.

Я покрутила маску в руках. Но сомневаться в словах Мещерского смысла не было. Он ведь хотел меня защитить, да и в памяти всплыло что-то подобное, прочитанное давным-давно.

— Хорошо, — сказала я, принимая решение, — дайте мне пять минут.

И вернулась в каюту.

Одной маски мало. Он прав, если хочу сохранить инкогнито, светлые волосы тоже придётся тщательно спрятать.

— Груня, есть тонкий чёрный шарф или платок? Поищи в багаже!

— Так есть, княгинюшка, есть!

Она убежала и вскоре вернулась с элегантной чёрной косынкой-фишо.

Обычно такой косынкой маскируют вырез на платье, но в этот раз я использовала её, чтобы прикрыть линию роста волос, и завязала потуже. Косы пустила вдоль спины и спрятала под плащом. Поверх косынки набросила шаль, накрутила её как турецкий тюрбан — в Сицилии что-то подобное дамы тоже носили — и уже на эту конструкцию накинула капюшон плаща, который закрепила шляпной булавкой.

Уф-ф, теперь маску — и меня мама родная не узнает!

Мещерский, конечно, узнал, но очень похвалил:

— Мар...целина, вы не перестаёте меня удивлять! — сказал он с лёгким поклоном.

— Право слово, если бы я не знал, что вы единственная благородная дама на борту, то подумал бы о визите местной красавицы!

Я аккуратно склонила голову, чтобы не уронить тюрбан, и протянула руку:

— Вы обещали прогулку, пан Всеволод!

— С удовольствием, пани Марцелина!

Мы спустились по шатающимся сходням — в бухте изрядно качало. Шторм зацепил Мессину лишь краешком, но этого оказалось достаточно, чтобы дождь прошёлся по узким улочкам и наполнил их грязью. Так что Станислав первым делом купил у старика на углу две платформы на ремешках. Их следовало надевать прямо на обувь.

— Это «чопины», — пояснил он, усадив меня на высокий стульчик, чтобы закрепить ремешки на моих ботинках. — Местные используют их вместо калош.

— А разве здесь не носят дам в паланкинах? — вспомнила я.

— Носят, конечно, — он усмехнулся, — но лишь самых знатных. Все остальные ходят в чопинах. Взгляните на этого старика. Он неплохо зарабатывает на тех, кто желает выйти в город из порта. А самые экономные продают чопины ему обратно, возвращаясь с прогулки.

Закончив с моими чопинами, он закрепил ремешки своих деревянных «калош» поверх кавалерийских сапог — и мы двинулись дальше.

Рядом с портом, как и в Неаполе, располагался рыбный рынок. Из-за шторма он пустовал, но вдоль береговой линии сидели мальчишки с корзинами. Я жадно рассматривала их, досадуя, что в прошлой жизни мне не довелось побывать в Италии и не с чем было сравнить.

— Они ждут отлива, — пояснил Мещерский, видя моё любопытство, — чтобы собрать ракушек, рачков и крабов, а позже продать их рачительным хозяйкам или принести добычу домой и приготовить фритату.

— Фритату?

— У местных бедняков есть два самых дешёвых блюда — буйабес и фритата. В первом случае все остатки дневного улова бросаются в кипящую воду, а во втором — в масло. Жареных рачков и мелкую рыбешку продают в кульках из листьев, а миску супа здесь можно купить в любой таверне или просто на улице у огня. Люди здесь простые. Живут либо морем, либо апельсиновыми рощами и виноградниками.

— О, здесь есть рощи? — обрадовалась я, на миг забывая про бдительность.

А зря!

Только ахнуть успела, как перед носом мелькнула грязная ладошка, дернула мою руку — и следом засверкали голые пятки.

Мальчишка-оборванец вырвал крошечную сумочку и с такой скоростью бросился прочь, что я не заметила, куда он исчез.

Потрясённая наглостью «гавроша», я едва не выдала вслух всё, что о нём думаю, на родном матерном языке. Но вовремя спохватилась, что я дама приличная, образованная, интеллигентная, а теперь местами и благородная. Поэтому только сжала до хруста зонтик.

Мелкий поганец украл тот самый бархатный мешочек на шёлковом шнуре, который мне выдал Барятинский с золотыми пиастрами. И в нём были деньги! Не все, конечно, золото я припрятала в каюте и приказала Груне следить, чтобы в моё отсутствие туда никто не входил. Но в кошельке оставалось несколько медных монет, а ещё носовой платок, пара шпилек и запасные перчатки — я быстро усвоила, что без перчаток знатная дама может появляться только в своих комнатах.

— Что-то мне уже не хочется здесь бродить, — процедила я, пытаясь погасить вспыхнувший гнев.

Тут и так выживай как хочешь без привычных бытовых мелочей, а теперь ещё это. Надеюсь, в сундуке найдутся запасные перчатки. Если нет… будет печально.

— Пани Марцелина, простите, это мой недосмотр, — Станислав покачал головой. — Позвольте, я компенсирую вам потерю.

— Оставьте, пан, — отмахнулась я, всё ещё злая. — Дамская сумка с мелочами… Неприятно, конечно, но не стоит ваших забот. Давайте лучше поедем смотреть рощи и виноградники, надеюсь, там нас никто грабить не станет?

Хотела пошутить, но, заметив, как помрачнел Мещерский, поняла, что попала в точку.