Глава 12. Когда дракон падает на колени

Мира встретила их у ворот с миской соли в одной руке и ножницами в другой.

— Кто отравлен? — спросила она вместо приветствия.

Экипаж ещё не остановился до конца. Ренн спрыгнул первым, открыл дверцу, и холодный воздух ворвался внутрь вместе с шумом двора. Элина попыталась выйти сама, но ноги не приняли её вес. Пол кареты наклонился, каменные стены крепости поплыли в сторону, и она ухватилась за край сиденья.

Артарион подхватил её раньше, чем она успела упасть.

— Я могу идти, — сказала она.

Голос прозвучал так, будто принадлежал кому-то, кто давно не ел и ещё дольше не спал.

— Можешь, — ответил Артарион. — Но плохо.

Он вынес её из экипажа.

На дворе пахло снегом, лошадьми, дымом из кухонных труб и Мириной злостью. Злость Мира носила с собой почти как лекарственный мешочек: запах резкий, действие мгновенное.

— Я спрашивала, кто отравлен, — сказала она.

— Я, — ответила Элина.

— Разумеется. Ты у нас сегодня собираешь всё редкое, опасное и дурно пахнущее.

Мира поднесла к её лицу маленькую тряпицу, пропитанную чем-то кислым. Элина вдохнула и закашлялась. Мир стал чуть чётче.

— Чем?

— Травы Селесты. Те, которыми она подавляла дар.

Мира перестала ругаться глазами.

Это оказалось страшнее обычной ругани.

— В лазарет. Сейчас.

— Сначала письмо, — сказала Элина.

— Сначала ты перестанешь выглядеть как недоваренная свеча.

— Письмо матери у меня.

Она сама удивилась, как цепко держит свиток. Пальцы онемели, ногти впились в бумагу, но письмо не помялось. Артарион осторожно опустил её на ноги, всё ещё поддерживая за спину. Она протянула свиток Мире.

— Спрячьте. Не в моей комнате. Не у Артариона. У себя.

Лекарка посмотрела на бумагу и, не задавая вопросов, взяла её двумя пальцами.

— Кто уже читал?

— Я. Артарион.

— Сколько опасного?

— Всё.

— Прекрасно. Люблю короткие диагнозы.

Мира сунула свиток в кожаную трубку у пояса и повернулась к Артариону.

— А ты?

— Что я?

— Не делай это лицо. Оно у тебя для глупых солдат и зеркала. Я спрашиваю о метке.

Ренн закрыл дверцу экипажа.

— В доме Рэйс была родовая сеть. Она зацепила его клятву.

— Насколько? — спросила Мира.

Артарион ответил не сразу.

Элина повернула голову.

— Насколько?

Он посмотрел на неё.

Вчера, возможно, он снова сказал бы “терпимо”. Сегодня после нарушенного условия уже не мог.

— Сильно.

— Рубаху снять, — сказала Мира.

— Во дворе?

— Можешь в лазарете. Можешь здесь. Я не стесняюсь, а у двора давно нет невинности.

Артарион не двинулся.

И тогда Элина увидела то, чего не замечала в экипаже: он держался прямо слишком старательно. Плечи неподвижны. Дыхание ровное, но неглубокое. Правая рука, та, что поддерживала её, теперь была сжата в кулак так крепко, что побелели костяшки.

— Вы опять молчали, — сказала она.

— Нет. Я сказал, что сильно.

— Когда мы уже приехали.

— В дороге твоя отрава была важнее.

— Не вам решать, чья смерть важнее в текущую минуту.

Мира подняла палец.

— Вот. Вот это мне нравится. Продолжай, но после того как я вытащу из тебя Селестину гадость.

Артарион сделал шаг к лазарету.

И остановился.

Не резко. Без красивого падения. Просто тело на мгновение отказалось выполнять его волю. Колено дрогнуло. Он удержался, поставив руку на борт экипажа, и этого хватило, чтобы весь двор изменился.

Гарт перестал ругаться у кухни.

Томас, державший своего хорька под мышкой, замер с открытым ртом.

Ренн оказался возле Артариона сразу.

— Милорд.

— Не надо.

— Надо, — сказала Мира.

Элина хотела подойти, но земля под ногами неприятно качнулась. Мирин кислый запах уже не помогал. Горечь Селесты возвращалась волнами: в горло, в виски, в пальцы. Всё казалось покрытым тонкой зелёной плёнкой.

Артарион всё-таки оттолкнулся от экипажа и пошёл сам.

Три шага.

Четвёртый.

На пятом ворота крепости ударили тревожным колоколом.

Один раз.

Не учебный сигнал. Не приезд гостей.

Опасность у стены.

Ренн развернулся к башне.

— Откуда?

Лучник сверху крикнул:

— Северный склон! Люди в сером! Без гербов!

Мира выругалась.

— Сейчас? Конечно сейчас. У злодеев тоже есть талант выбирать самую неудобную минуту.

Артарион выпрямился.

Боль исчезла с его лица так быстро, что Элина поняла: не исчезла. Он просто закрыл её там, куда никто не мог дотянуться без ножа.

— Сколько? — спросил он.

— Не меньше двадцати!

Ренн уже отдавал приказы:

— Лучники на стену. Дети в нижний зал. Гарт, кухню закрыть. Тиссу к западной лестнице. Никого во двор без оружия.

Двор задвигался мгновенно. Не паникой — порядком. Люди, которые ещё час назад чистили морковь, латали ремни и спорили с хорьком, вдруг стали частью крепости. Двери закрывались. Луки поднимались. Короткие фразы летели через двор, и каждая знала своё место.

Элина попыталась шагнуть к лазарету.

Мира схватила её за плечо.

— Ты со мной.

— Нет.

— Да. С тобой в крови трава, которая глушит дар и может остановить дыхание, если решит завершить работу красиво.

— Они пришли за мной.

— И это значит, что надо облегчить им задачу, рухнув посреди двора?

Элина обернулась к воротам.

Северный склон поднимался за крепостью острым каменным плечом. Оттуда к стене спускались фигуры в серых плащах. Они двигались не строем, но слишком слаженно для разбойников. Без знамён. Без криков. Лица скрыты капюшонами. На руках — короткие арбалеты и тонкие клинки.

Орден.

Не имперские гонцы, не дворцовые советники, не вежливые родственники с приглашениями.

Те, кто приходил, когда бумага и улыбки не справлялись.

— Мира, уведи её, — сказал Артарион.

Элина резко повернулась.

— Я не уйду в лазарет, пока они ломают ворота из-за меня.

— Они ломают ворота не из-за тебя, — сказал Артарион. — А из-за того, что такие люди привыкли брать.

— Не украшайте.

— Я не украшаю. Ты не причина их зла. Ты причина их спешки.

Первый арбалетный болт ударил в камень у ворот и рассыпался чёрными искрами.

Не обычный.

Ренн крикнул:

— Печати!

На стене одновременно хлопнули три щита. Пепельные воины опустили перед воротами тяжёлые металлические пластины. По ним прошла тусклая красная волна. Следующий болт попал в защиту, зашипел и осыпался пеплом.

Элина вздрогнула от этого слова в мыслях и тут же разозлилась на себя. Пепел был просто остатком сгоревшей магии. Ничего больше.

Артарион шагнул к центру двора.

— Внутрь, — сказал он Элине.

— Просьба?

Он повернул голову.

На миг в его взгляде вспыхнуло раздражение, живое и острое.

— Да. Очень настойчивая просьба.

— Не принимается.

Мира схватила её за запястье.

— Моя принимается за двоих.

Элина хотела вырваться, но в этот момент один из серых на склоне поднял руку. Между его пальцами мелькнула тонкая цепочка. На ней висел знак закрытого глаза.

Металл вспыхнул белым.

И все дощечки с именами на дверях внутреннего двора одновременно затрещали.

Элина услышала не голоса.

Она услышала звук дерева.

Сухой, болезненный, как если бы по живой коре провели ножом. Дощечка у двери лазарета, где было выведено имя Миры, раскололась поперёк. На двери нижнего зала, куда уводили детей, табличка с именами задымилась по краям. У арки кухни потемнела доска Гарта.

Орден бил не по стенам.

По именам.

— Нет, — сказала Элина.

Мира тоже увидела.

— Проклятые чистокровные ублюдки.

Томас стоял у бочки, прижимая хорька к груди. На его маленькой дощечке у боковой двери углём было написано его имя и примечание: “Не любит гром”. Сейчас слово “Томас” темнело, буквы скукоживались, будто их выжигали из дерева.

Мальчик смотрел на табличку, не понимая, почему ему страшно.

Элина вырвалась.

На этот раз Мира не удержала — или отпустила сама.

— Элина!

Она бросилась не к воротам. К двери нижнего зала. К дощечке Томаса. Каждый шаг отдавался в голове тяжёлым стуком. Трава Селесты всё ещё работала, но злость оказалась грубее лекарства.

Она схватила дощечку руками.

Дерево было горячим.

Не говорило. Не просило. Просто теряло написанное на себе имя под чужой печатью. Угольные буквы расползались, словно мокли под дождём.

Элина прижала большой палец к первой букве.

— Томас, — сказала она.

Буква остановилась.

Боль прошла по ладони. Тонкая, режущая. Пепельная память откликнулась не на смерть, не на старый мост, не на письмо матери. На свежую попытку вычеркнуть живого ребёнка из места, где его наконец назвали по имени.

— Томас, — повторила она громче.

Вторая буква перестала темнеть.

У ворот ударил новый болт. Защитная пластина треснула.

Ренн крикнул что-то лучникам. Мира подбежала к Элине, но не стала оттаскивать. Только схватила её за плечо, удерживая на ногах.

— Что ты делаешь?

— Не даю им забрать имя.

— Ты можешь?

— Не знаю.

— Ненавижу этот ответ.

Элина провела пальцем по слову до конца.

Томас.

Под ногтем выступила кровь. Уголь впитался в кожу. Деревянная табличка перестала дымиться.

Мальчик, стоявший рядом, вдруг всхлипнул.

— Я тут, — сказал он. — Я же тут.

Элина повернулась к нему.

— Да. Ты тут.

На стенах снова сверкнула белая печать Ордена.

На этот раз дощечки затрещали сразу десятками.

Имена на дверях, на сундуках, у спальных ниш, у лазарета, на маленьких табличках возле детских крючков. Всё, что Пепельная крепость писала, чтобы человек начинался не с чужого приговора, оказалось мишенью.

Элина поняла, что не успеет.

У неё не хватит рук, чтобы удержать каждое имя.

Артарион тоже понял.

Он стоял в центре двора, и вокруг него уже поднимался жар. Не огонь костра. Не свет брачной галереи. Чёрно-красный воздух, густой, как раскалённый металл. Его человеческий облик начал темнеть по краям: тень крыльев легла на снег, руки стали будто больше, резче, пальцы чуть выгнулись, как когти, хотя кожа ещё оставалась человеческой.

Мира побледнела.

— Нет, — сказала она.

Артарион её не услышал или сделал вид.

Серые фигуры Ордена уже спускались к стене. Пять человек у ворот били по защитным пластинам короткими клинками с белыми насечками. Остальные держали раскрытые знаки закрытого глаза, направленные на двор. Они не пытались просто ворваться.

Они стирали имена.

И каждый раз, когда буква темнела на дощечке, кто-то из людей крепости вздрагивал: ребёнок, старик, воин, женщина у колодца. Не умирал. Не падал. Но словно на миг терял опору под собой.

Потому что здесь имя было не украшением.

Здесь оно было домом.

Артарион снял с шеи тонкую цепь с тёмным камнем. Ренн увидел и резко крикнул:

— Не надо!

Артарион разорвал цепь.

Камень упал в снег и раскололся.

То, что держало его силу сжатой, исчезло.

Двор накрыло жаром.

Элина успела только прижать Томаса к себе, закрыв его плечом, хотя понимала, что от драконьей силы её тело не защита. Мира схватила их обоих и потянула к стене.

Артарион шагнул к воротам.

Теперь за его спиной действительно раскрылись крылья — не плоть ещё, а тёмная проекция, рваная, огромная, с красными прожилками. Камень под его ногами почернел. Снег не таял водой; он сразу становился паром.

— Опустите глаза! — крикнул Ренн.

Элина не опустила.

Она видела, как Артарион поднял руку. Видела, как у горла под воротом вспыхнула смертельная метка. Видела, как тёмная трещина на его груди на миг проступила даже сквозь ткань, словно проклятие тоже проснулось от выпущенной силы.

Он ударил не огнём.

Пепельный дракон не жёг красиво.

Из его ладони вышла волна чёрного жара. Она ударила в ворота, прошла сквозь защитные пластины и распласталась по северному склону. Серые люди Ордена попытались поднять свои знаки, но белые круги закрытых глаз почернели по краям. Не загорелись. Обуглились изнутри.

Первый нападающий упал, хватаясь за руку.

Второй отступил.

Третий попытался запустить новый болт, но арбалет в его руках рассыпался на части, будто все деревянные детали разом вспомнили, что когда-то были сухой веткой.

На дощечках во дворе буквы перестали темнеть.

Люди крепости выдохнули.

Но Артарион не остановился.

И вот тут Элина испугалась по-настоящему.

Не за себя.

За него.

Его лицо стало чужим от боли. Не жестоким, не звериным — слишком пустым. Как у человека, который отдал телу приказ стоять и больше не вмешивается в то, какую цену оно платит.

— Артарион! — крикнула она.

Он не повернулся.

Чёрный жар поднялся выше. На стенах застонал металл. Серые фигуры начали отступать, но один из них, высокий, с белой повязкой на лице, остался стоять. Он поднял обе руки, и в воздухе перед ним раскрылся знак Ордена — закрытый глаз, большой, как щит.

На этот раз глаз был направлен не на дощечки.

На Элину.

Белая линия ударила через двор.

Артарион оказался перед ней раньше света.

Он не успел поставить щит.

Принял удар грудью.

Звук был коротким.

Не взрыв. Не гром. Что-то хуже: сухой треск, будто внутри живого дерева разом лопнула сердцевина.

Артариона отбросило на три шага.

Он удержался.

Ещё мгновение стоял.

Потом его колени ударились о камень.

Двор замер.

Даже Орден на склоне будто на миг не поверил, что Пепельный дракон упал.

Элина вырвалась из рук Миры и бросилась к нему.

— Назад! — крикнул Ренн.

Но уже было поздно.

Она подбежала к Артариону и остановилась в шаге.

Он стоял на коленях, упираясь одной рукой в камень. Второй держался за грудь. Между пальцами просачивался не кровь — красноватый жар. Ткань камзола у воротника прогорела, и Элина увидела метку.

Трещина дошла ниже.

Намного ниже.

Почти до сердца.

— Нет, — сказала она.

Слово получилось пустым.

Артарион поднял голову.

Его глаза были серыми, но в глубине стоял драконий жар. Он попытался встать. Не смог. Зубы сжались так сильно, что на щеке выступила жила.

— Уйди в лазарет, — выговорил он.

Элина опустилась перед ним на колени.

— Замолчите.

— Элина.

— Я сказала — замолчите.

На этот раз он действительно замолчал.

Ренн уже командовал защитой. Лучники били по склону. Пепельные воины открыли боковую калитку и пошли в контратаку коротким строем. Мира была рядом через несколько секунд, с сумкой в руках и лицом человека, который сейчас будет спасать и ругаться одновременно.

— Не трогай метку, — сказала она Элине.

— Я не трогаю.

— И правильно. Ещё одной трагедии мне сегодня не хватает только для украшения.

Артарион хрипло вдохнул.

Метка на его груди дёрнулась.

Элина увидела, как чёрно-красная трещина на мгновение вытянулась ещё тоньше, ближе к сердцу. Это было не движение кожи. Это было движение приговора.

Белая линия Ордена снова собиралась у склонов.

Высокий человек с повязкой не отступал.

Он готовил второй удар.

Элина повернулась к дощечке Томаса у двери. Имя было спасено. Но вокруг буквы остался чёрный обод. Не стёрто, но ранено.

Она поняла: Орден использует один и тот же принцип. Вычеркнуть имя. Найти слабое место. Ударить туда, где человек связан с памятью о себе.

У Артариона такое место было не на двери.

На проклятой клятве.

— Его удар держится на имени? — спросила она.

Мира на миг подняла глаза.

— Чьём?

— Не знаю. На чём держится его проклятие?

— Потом!

— Сейчас!

Мира прижала ладонь к груди Артариона, не к метке, рядом, и выругалась.

— На старой клятве крови. На обвинении. На имени его брата, если верить тому, что вы привезли из дома Рэйс. Но я не знаю, как это связано с ударом Ордена!

Элина посмотрела на Артариона.

Он едва держался в сознании.

— Имя брата, — сказала она. — Как его звали?

Артарион резко поднял взгляд.

— Нет.

— Как?

— Не используй.

— Они уже используют.

Он сжал её запястье, забыв спросить. Но хватка была слабой. От этого стало страшнее, чем если бы он удерживал её силой.

— Нельзя, — сказал он. — Его имя... связано с клятвой.

— Именно поэтому.

— Элина.

— Вы хотите умереть так, чтобы никого не обременить? Не получится. Мне уже неудобно.

Он попытался усмехнуться. Не смог.

— Каэл, — сказал он почти беззвучно. — Его звали Каэл Морвэйн.

Имя легло между ними тяжело.

Не как магический ключ.

Как память человека, которого семь лет называли причиной чужого позора.

Второй белый удар сорвался со склона.

Элина не успела подумать.

Она положила ладонь на камень двора, туда, где от силы Артариона остался тёмный след.

— Каэл Морвэйн, — сказала она.

Мира резко схватила её за плечо.

— Ты не знаешь, что делаешь!

— Знаю. Называю мёртвого правильно.

Белая линия ударила.

Но не дошла до Артариона.

На камне перед Элиной проступил тёмный отпечаток крыла. Не рисунок. След жара, оставшийся от выпущенной силы. Когда она произнесла имя, след стал глубже, будто в камне открылась давно забитая трещина. Белый удар Ордена вошёл в этот след и рассыпался на мелкие искры.

Не исчез без цены.

Элина почувствовала, как у неё из носа пошла кровь.

Мира выругалась так страшно, что Томас за стеной, наверное, узнал новые стороны языка.

— Достаточно!

Но на склоне высокий человек с повязкой отступил.

Ренн увидел и отдал приказ. Пепельные воины ударили с двух сторон. Лучники со стены послали стрелы не в людей, а в их знаки. Один за другим белые глаза гасли, чернели, падали в снег.

Орден не побежал.

Отступил.

Организованно.

Именно это обещало, что вернутся.

Когда последний серый плащ исчез за северными камнями, двор крепости ещё долго не двигался.

Потом всё началось разом.

Кто-то крикнул, что двое ранены у ворот. Мира приказала нести их в лазарет и одновременно не сметь трогать Артариона без неё. Ренн отправил всадников проверить склон. Томас плакал над своей дощечкой и уверял хорька, что тот тоже не стёрся, хотя у хорька никакой дощечки не было.

Артарион всё ещё стоял на коленях.

Элина сидела перед ним на камне, прижимая ладонь к носу. Кровь капала на платье Тиссы. На пепельно-серой ткани она казалась почти чёрной.

— Она меня убьёт, — сказала Элина.

Мира подумала, что это о ней.

— Кто?

— Тисса. За платье.

Артарион всё-таки усмехнулся.

И тут же согнулся от боли.

Мира поймала его за плечо.

— В лазарет. Сейчас. И если кто-нибудь скажет “я могу идти”, я лично добью.

На этот раз Артарион не сказал.

Это оказалось самым страшным.

Лазарет не вместил всех.

Двух раненых уложили на столы в соседней комнате. Одного воина перевязывала Тисса, которая ругалась на кровь с таким видом, будто это оскорбление ткани. Ренн ушёл к северной стене, но оставил у дверей двух людей. Томаса отослали вниз вместе с другими детьми. Он не хотел уходить, пока Элина не пообещала, что его дощечку снимут, почистят и перепишут заново.

— С большой буквы? — спросил он сквозь слёзы.

— С огромной, — сказала она.

Теперь она сидела у стены в лазарете, пока Мира работала с Артарионом.

Его уложили на узкую койку. Камзол разрезали. Тисса всё-таки увидела и сказала только:

— Лучше камзол, чем грудь.

Потом ушла за чистой тканью, не желая показывать, что у неё дрожат руки.

Метка Артариона была открыта.

Элина раньше видела её. Но тогда это была трещина, страшная и всё же ограниченная. Сейчас она стала сетью. Чёрно-красная линия шла от ключицы вниз, огибала ребро, тянулась к сердцу и уже касалась его края тонким раскалённым остриём.

Мира не шутила.

Совсем.

Она смешивала что-то в миске, резала корень, прикладывала к коже влажные полосы, меняла их, когда те темнели. Артарион лежал молча. Слишком молча. Только пальцы иногда сжимали край простыни.

— Скажите, что нужно делать, — сказала Элина.

— Сидеть и не падать, — ответила Мира.

— Я серьёзно.

— Я тоже. У тебя в крови травы Селесты, магический откат после имени Каэла и носовое кровотечение. Ты сейчас полезна как человек, который не добавляет мне ещё одну койку.

Элина замолчала.

На столе рядом с Мирой лежал обугленный знак брата Артариона, письмо Марты, окровавленная лента Лиоры и осколок воска. Четыре вещи. Четыре двери в одну и ту же грязную комнату прошлого.

Мира наконец отступила от койки.

— Он будет жить?

Вопрос сорвался сам.

Мира посмотрела на неё.

Не мягко.

Честно.

— Сегодня — да.

Элина поняла, что не хочет следующего вопроса.

Но задала.

— А дальше?

Мира сняла окровавленные перчатки и бросила их в миску с солью.

— Дальше метка ускорилась. Сильно.

Артарион открыл глаза.

— Не надо.

— Молчи. Ты уже достаточно наговорил своим героическим идиотизмом.

— Мира.

— Нет. Ты хотел честности? Получай при свидетеле.

Элина встала, хотя голова возмутилась сразу.

— Сколько?

Мира посмотрела на Артариона.

Он отвернулся.

И это было ответом раньше слов.

— Меньше месяца, — сказала Мира.

Тишина после этих слов была не пустой. Она была полной: дыханием раненых за стеной, потрескиванием очага, каплей настоя, сорвавшейся с края ложки, шорохом бинта в руках Тиссы за дверью.

Меньше месяца.

Не несколько месяцев, как он сказал в малом зале.

Не “если проклятие останется прежним”.

Оно уже не осталось.

Элина медленно подошла к койке.

Артарион смотрел в потолок.

— Вы знали, что так будет, если раскроете силу? — спросила она.

— Предполагал.

— Не используйте это слово.

Он закрыл глаза.

— Да.

Она хотела ударить его.

Не сильно. Просто чтобы сбить эту проклятую привычку умирать молча и считать это чем-то достойным.

Вместо этого сказала:

— Вы спасли имена на дощечках.

— Не все.

— Большинство.

— И чуть не отдал им тебя вторым ударом.

— Вы приняли удар собой.

— Именно это я и называю плохим расчётом.

Элина сжала пальцы.

— А я называю плохим расчётом не сказать мне, что вас осталось меньше месяца.

Он повернул голову.

— До сегодняшнего дня было больше.

— Теперь нет.

— Теперь нет.

Они смотрели друг на друга.

Без красивых признаний. Без внезапной нежности. Между ними лежала не любовь, а слишком много правды, чтобы прежнее недоверие осталось удобным.

Мира кашлянула.

— Прекрасно. Вы оба страдаете с выражением лиц, будто это оплачивается. Теперь слушайте меня. Следующее занятие с Пепельной памятью запрещено до моего разрешения. Любые поездки — запрещены. Слова “я должен” и “я сама” временно считаются признаками бреда.

— Мира, — сказал Артарион.

— Ты хочешь спорить, лёжа с меткой у сердца?

Он промолчал.

— Хороший мальчик, — сказала она зло. — Всего тридцать один год, а уже учится.

Элина посмотрела на письмо Марты.

— Нужно найти, кто первым перечеркнул крыло.

— Нужно, — сказала Мира. — Но не сегодня.

— Орден вернётся.

— Да.

— Селеста знает, что письмо у нас.

— Да.

— Лиора осталась там.

Мира не ответила сразу.

— Да.

Элина закрыла глаза.

Перед ней снова всплыло запястье Лиоры, золотой браслет, кровь, три точки. Не улыбка. Не победа. Клетка.

Артарион тихо сказал:

— Мы вытащим её.

Она открыла глаза.

— Не обещайте то, чего не можете.

— Тогда так: я помогу тебе попытаться.

— С меткой у сердца?

— С ней я тоже пока умею быть неприятным.

Мира резко поставила миску на стол.

— Ещё одна героическая фраза, и я дам тебе такой настой, что ты сутки будешь неприятен только подушке.

Элина впервые за весь день рассмеялась.

Коротко.

Устало.

Почти испуганно от самого звука.

Артарион посмотрел на неё так, будто этот смех был страннее нападения Ордена. Потом его лицо смягчилось на мгновение — не улыбкой, нет. Просто чем-то человеческим, что обычно пряталось глубже метки.

И именно в эту минуту за дверью лазарета раздался стук.

Не тревожный.

Не торопливый.

Один раз.

Потом второй.

Ренн вошёл, держа в руке серый плащ одного из нападавших.

— На склоне нашли троих мёртвых, двое ушли ранеными. Остальные скрылись. У одного под воротом была вот эта вышивка.

Он развернул край плаща.

На внутренней стороне, там, где знак должен был касаться кожи, была вышита раскрытая книга и ветвь боярышника.

Элина медленно поднялась.

— Рэйс?

Ренн кивнул.

— Люди Ордена пришли не просто с благословения Селесты. Их провели через родовые ходы дома Рэйс.

Мира тихо выругалась.

Артарион попытался сесть. Элина и Мира одновременно сказали:

— Лежите.

Он лёг обратно.

Ренн положил плащ на стол рядом с письмом Марты.

Из его складки выпала маленькая деревянная дощечка.

Обугленная по краям.

На ней было вырезано одно имя.

Не Томас.

Не Элина.

Каэл.

Элина смотрела на дощечку, и холод медленно поднимался от пола к коленям.

Имя брата Артариона больше не было только в прошлом.

Орден принёс его к их воротам, как ключ ко второму удару.