Глава 13. Не спасай меня ценой себя

Имя Каэла лежало в чаше с солью.

Деревянную дощечку не положили рядом с письмом Марты, лентой Лиоры и обломком воска. Мира запретила. Сказала, что некоторые вещи лучше сначала посолить, проклясть вслух и только потом решать, достойны ли они лежать на одном столе с человеческими документами.

Соль вокруг дощечки темнела.

Медленно, от краёв к середине, будто вытягивала из дерева старую грязь. Буквы имени оставались целыми: Каэл. Вырезаны неровно, но бережно. Не рукой Ордена. Те любили прямые линии, холодные знаки, вымеренную жестокость. Здесь нож дрогнул на второй букве, чуть глубже ушёл в дерево на последней.

Это имя вырезал человек, который помнил.

Или хотел, чтобы кто-то так подумал.

Элина сидела у стола в лазарете, закутавшись в грубую шерстяную шаль. Травы Селесты всё ещё держались в крови: голова была тяжёлой, пальцы временами немели, запахи становились то слишком резкими, то исчезали вовсе. Мира дала ей три настоя, один из которых оказался настолько отвратительным, что Элина всерьёз задумалась, не является ли лекарка тайной родственницей Селесты по части вкуса.

— Не смотри на неё так, — сказала Мира.

— На дощечку?

— На себя через дощечку. У тебя лицо человека, который уже успел принять чужую вину в хозяйство и ищет, куда её поставить.

Элина подняла глаза.

Мира резала сухой корень на мелкие тонкие пластинки. Делала это быстро, зло, с таким видом, будто виноват во всём именно корень.

— Это имя его брата.

— Знаю.

— Орден принёс его к воротам.

— Тоже знаю.

— Они ударили по Артариону через это имя.

— И это знаю. Я была там, помнишь? Кричала на всех и пыталась не дать двум упрямым людям умереть в одном дворе.

Элина посмотрела на койку у дальней стены.

Артарион спал.

Или изображал сон так убедительно, что даже Мира позволила ему остаться в покое. После нападения он потерял сознание не сразу. Сначала спорил, что может сесть. Потом пытался спросить о дозорах. Потом, когда Мира пообещала привязать его к койке ремнями для буйных пациентов, вдруг замолчал, будто тело наконец вырвало у воли право на последнее слово.

Теперь он лежал бледный, с повязками на груди и запястье. Высокий ворот больше не скрывал метку. Мира закрыла её тканью, пропитанной тёмным лекарством, но по краям всё равно проступал красноватый жар. Не сильный. Достаточный, чтобы помнить: меньше месяца.

Элина оторвала взгляд.

— Я назвала имя Каэла.

— Да.

— И отразила удар.

— Отчасти.

— Почему?

Мира сложила корень в ступку.

— Потому что Орден привязал удар к имени, которое уже было в проклятии Артариона. Ты назвала имя правильно. Не как обвинение, не как печать, не как приманку. Просто как имя. Иногда этого достаточно, чтобы чужая магия споткнулась.

— Иногда?

— Ты хочешь, чтобы я врала увереннее?

— Нет.

— Тогда иногда.

Мира начала толочь корень. Сухой стук ступки заполнил лазарет.

Элина взяла чашу с солью ближе, но не коснулась дощечки. После вчерашнего она уже понимала: всякая вещь, связанная с отречением, смертью или памятью, может оказаться дверью без ручки с её стороны.

— Её сделал не Орден, — сказала она.

— Почему думаешь?

— Слишком неровные буквы. И дерево не свежее. Оно было где-то раньше. Может, на двери. Может, в комнате. Не знаю.

Мира перестала толочь.

— Не трогай.

— Я и не трогаю.

— Ты уже трогаешь глазами. У тебя это тоже опасно.

Элина откинулась на спинку стула.

— Вы всех так хорошо читаете?

— Нет. Только больных, влюблённых, умирающих и людей, которые отчаянно делают вид, что не являются первыми тремя.

— К кому из них отношусь я?

— Сегодня? К раздражающим.

Элина почти улыбнулась, но усталость забрала улыбку на полпути.

Дверь лазарета открылась, и вошёл Ренн. На нём всё ещё был дорожный плащ, испачканный снегом и сажей. На щеке — тонкий порез, который он, очевидно, не считал достойным внимания. В руках он держал кожаную сумку.

Мира сразу нахмурилась.

— Если это ещё одна проклятая вещь, положи её в угол и скажи ей, чтобы вела себя прилично.

— Это было у одного из убитых на склоне.

— Значит, приличий ждать поздно.

Ренн положил сумку на свободный край стола и развязал ремни.

Внутри лежали свёрнутые карты, маленький костяной футляр, две узкие ампулы с зелёной жидкостью, похожей на ту, что Селеста разбила в доме Рэйс, и пачка записей, перевязанных чёрной нитью.

Элина невольно подалась вперёд.

Мира тут же хлопнула ладонью по столу.

— Руками не лезть.

— Я даже не...

— Думала. Я слышала.

Ренн разложил вещи сам.

— Карта северного склона. Схема внешних ворот. Внутренний двор. Здесь отмечены дощечки с именами.

Элина почувствовала, как холодно стало в груди.

— Они знали.

— Да. Кто-то видел двор изнутри.

— Не обязательно был здесь, — сказал Артарион.

Голос прозвучал хрипло.

Все трое повернулись к койке.

Он открыл глаза. Серые, мутные от боли и лекарств, но уже слишком внимательные для пациента, которому приказали спать.

Мира упёрла руки в бока.

— Я тебе что сказала?

— Не помню.

— Лжёшь. Значит, уже лучше.

Артарион попытался приподняться. Мира двинулась к нему, но Элина оказалась ближе и встала первой.

— Лежите.

Он посмотрел на неё.

— Это приказ?

— Нет. Месть за все ваши настойчивые просьбы.

— Справедливо.

Он остался лежать, хотя по лицу было видно, как ему это не нравится.

Ренн подошёл ближе с картой.

— Ты сказал, не обязательно был здесь.

— Схему двора можно восстановить по рассказам. Дети у ворот, дощечки, лазарет, северная стена — об этом слышали в городе. Люди говорят. Особенно когда считают, что говорят о жалких изгнанниках, а не о военной крепости.

— Но карту сделал не случайный слушатель. Слишком точно.

— Тогда у нас есть утечка.

Мира резко сказала:

— Только попробуй сейчас начать допросы. Я отваром вырублю.

Артарион закрыл глаза на мгновение.

— Не начну.

— Хороший умирающий дракон. Учится на угрозах.

Элина взяла край карты через ткань, не касаясь отметок пальцами.

— Здесь крест у западной арки.

Ренн наклонился.

— Там висит моя дощечка.

— Почему она отмечена иначе?

На карте рядом с западной аркой был не простой круг, как у остальных имён, а маленькая косая черта.

Ренн присмотрелся.

— Это знак не цели. Это знак наблюдения.

— Кто-то хотел проверить, как удар по именам подействует на вас?

— Возможно.

— Или хотели, чтобы ты бросился защищать детей, — сказал Артарион. — Зная, что я вмешаюсь.

Ренн сжал челюсть.

— Значит, нападение было не на Элину.

— На всех, — сказала Мира. — Так обычно и бывает с подлецами. Целятся в одного, а грязью пачкают двор.

Элина смотрела на пачку записей, перевязанных чёрной нитью.

— Что там?

Ренн снял нить ножом.

— Отчёты.

— Чьи?

— Без подписи.

Он развернул первый лист.

Почерк был мелкий, ровный, сухой. Не Селестин. Не Валериана, если судить по нескольким строкам, которые Элина видела в следах приглашения. Это был почерк человека, привыкшего наблюдать и не иметь мнения на бумаге.

Ренн начал читать вслух:

— “Объект северный. Метка рассвета сохраняет прежний ход. Ускорение возможно при контакте с женской пепельной линией. Морвэйн ищет носителя самостоятельно, но не обладает полными сведениями о линии Марты Рэйс.”

Элина подняла голову.

Артарион не шелохнулся.

Но в комнате что-то изменилось.

Мира медленно повернулась к нему.

— Артарион.

Он открыл глаза.

Элина смотрела на него.

— Вы искали носителя?

Он молчал.

Вот и ответ.

Сначала она почувствовала не гнев. Пустоту. Ту же короткую тишину внутри, которая наступает за миг до того, как боль понимает, куда ей ударить.

— Когда? — спросила она.

Артарион попытался сесть. На этот раз Мира не удержала — только подложила под спину свёрнутое одеяло резким движением.

— До встречи с тобой.

— Это очевидно. Насколько до?

Он посмотрел на лист в руках Ренна.

— Год назад.

Мира закрыла глаза.

— Проклятый ты человек.

Элина не отвела взгляда.

— Год назад вы уже знали о линии моей матери?

— Не о тебе. О линии.

— Это не ответ.

— О Марте Рэйс я узнал из старого донесения. Не из полного архива. Там было сказано, что женская линия дома Рэйс могла быть связана с клятвой моего рода. Я искал сведения.

— Искали носителя.

— Да.

Слово упало между ними без защиты.

Элина вспомнила мост. Снег. Его руку, протянутую ладонью вверх. “Я не спасу из жалости”. Он говорил честно. Почти. Именно в этом “почти” теперь и раскрывалась рана.

— Когда вы нашли меня у моста, — сказала она, — вы уже понимали, кем я могу быть.

— Да.

— И всё равно сказали, что не искали меня.

— Тебя — не искал.

— Как удобно точно выбирать слова.

Он выдержал удар.

— Да.

Мира тихо выругалась.

Элина поднялась.

Голова тут же закружилась, но она удержалась за стол. Мира шагнула к ней, потом остановилась. Поняла: сейчас не лекарство.

Сейчас нельзя отнимать у человека право стоять, даже если он стоит плохо.

— Вы нашли девочку, которую только что вычеркнули, — сказала Элина. — Девушку без дома, без защиты, без имени. И уже знали, что её кровь может быть полезна вашему проклятию.

— Да.

— Почему не сказали сразу?

Артарион посмотрел ей прямо в глаза.

— Потому что боялся, что ты уйдёшь.

Ответ был хуже оправдания.

Честнее.

Грязнее.

— Значит, вы всё же хотели удержать меня.

— Я хотел выиграть время.

— Для себя.

— Да.

Она кивнула медленно.

— Благодарю. Теперь всё звучит достаточно ясно.

— Элина.

— Не надо.

— Я не знал, что ты дочь Марты, пока Тирс не сказал у ворот. Не знал, что Селеста связана с Валерианом, пока ты не вскрыла письмо. Не знал, что твоя мать могла быть использована в клятве Каэла. Но знал, что носитель пепельной линии может спасти меня. И надеялся, что ты окажешься ею.

— Надеялись, пока я замерзала в снегу?

Он резко побледнел.

Не от проклятия.

— Нет.

— А как это выглядело в вашей голове? Счастливый случай? Девушка без рода сама упала к вам на мост, и вот, наконец, можно не умирать?

— Это жестоко.

— Да.

— Но не совсем ложно.

Элина отвернулась.

Если бы он защищался, она могла бы ненавидеть его проще. Если бы сказал, что всё ради крепости, ради истины, ради борьбы с Орденом, можно было бы разорвать сделку и уйти, не оглядываясь. Но он говорил то, что не украшало его. И это не отменяло предательства. Только делало его человеческим.

А человеческое предательство ранит хуже, потому что в нём можно узнать страх.

— Я подписала условия, — сказала она. — Одно из них было о правде.

— Я нарушил его до того, как подписал.

— Вы думаете, это лучше?

— Нет.

— Хорошо. Значит, хотя бы не совсем потеряли рассудок от лекарств.

Ренн стоял у стола с отчётом в руках и смотрел в сторону. Ему явно хотелось оказаться где-нибудь на стене под арбалетными болтами. Мира, наоборот, смотрела на Артариона так, будто мысленно выбирала, каким корнем его ударить.

— Что ещё вы скрыли? — спросила Элина.

— Ничего.

Она усмехнулась.

— Теперь это слово стоит дешевле.

— Справедливо.

— Не соглашайтесь со мной так покорно. Это бесит.

— А если начну спорить?

— Будет бесить иначе.

Мира не выдержала:

— Вот теперь узнаю живых людей. Наконец-то не документы, не клятвы и не проклятые браслеты, а нормальная человеческая глупость.

Элина повернулась к столу.

— Читайте дальше.

Ренн нахмурился.

— Сейчас?

— Да. Если уж день решил добить меня правдой, пусть не останавливается на половине.

Артарион тихо сказал:

— Тебе нужно отдыхать.

— Вам — тоже. Однако вы год назад искали женщину, которую можно использовать против смерти. Все мы плохо следуем полезным советам.

Он замолчал.

Ренн продолжил читать:

— “Объект Р. Селеста Валериан-Рэйс сохраняет контроль над младшей ветвью. Девушка признаков дара не проявляет. Подавление успешно. В случае отречения возможно пробуждение остаточной памяти. Рекомендуется не допускать самостоятельного изгнания без сопровождения.”

Элина вцепилась пальцами в край стола.

— Объект Р. Это я?

Никто не ответил.

И не требовалось.

Ренн дочитал следующую строку тише:

— “Если отречение будет совершено в состоянии сильного эмоционального разрыва, след может закрепиться на имени. Опасно.”

Мира подошла к Элине и положила рядом с ней чашку.

— Пей.

— Потом.

— Сейчас. Это не просьба, а медицинская угроза.

Элина взяла чашку, но не выпила.

— Они знали, что вычёркивание может пробудить дар.

Артарион кивнул.

— Да.

— Тогда почему сделали?

— Возможно, спешили после бала. Возможно, думали забрать тебя сразу. Возможно, Селеста была уверена, что травы удержат силу.

— Или хотели пробудить и забрать уже готовую.

Ренн поднял второй лист.

— Здесь есть про это.

Мира резко сказала:

— Может, сначала дадим ей допить?

— Читай, — сказала Элина.

Ренн посмотрел на Артариона.

Тот не вмешался.

— “Сценарий отречения следует использовать только при наличии крепкой брачной цепи в доме Рэйс. Лиора Рэйс пригодна как проводник. Дамиан Велран пригоден как золотой закрепитель. Бывшая дочь должна присутствовать при соединении, чтобы остаток линии вернулся через сестринскую кровь.”

Чашка в руке Элины дрогнула.

Мира успела подхватить её раньше, чем та разбилась.

— Они всё рассчитали, — сказала Элина.

Голос был спокойным.

Слишком спокойным.

— Бал, отказ Дамиана, амулет, вычёркивание, приглашение, свадьба. Всё.

Ренн сжал лист.

— Похоже на то.

— А отец?

Никто не хотел отвечать.

Элина сама взяла отчёт у Ренна, забыв осторожность. Бумага была обычной, сухой, без магического отклика. Просто мерзость, написанная чернилами. Она быстро нашла нужные строки ниже.

“Севериан Рэйс колеблется. Боится потери контроля над домом. Воздействие через долг рода остаётся действенным. Не посвящать полностью. Его неведение полезно.”

Она прочитала это вслух.

Потом села.

Не потому, что простила отца. Нет. Просто ещё одна часть картины встала на место, и стоять под её весом стало труднее.

— Не посвящать полностью, — повторила она. — Значит, он знал не всё.

Мира тихо сказала:

— Это не делает его невиновным.

— Знаю.

— И не обязывает тебя жалеть.

— Знаю.

Но знание не отменяло сложность.

Отец был виновен. Молчал. Выбирал дом, страх, удобную тишину. Но Селеста и Валериан не просто воспользовались его жестокостью — они выращивали её, как ядовитое растение в тёплой комнате.

Элина вдруг почувствовала усталость не в теле, а глубже. От того, что зло никогда не стоит одно. За каждым личным предательством обнаруживается чей-то расчёт, за расчётом — закон, за законом — люди, которым выгодно, чтобы жертва думала: всё произошло только потому, что она недостаточно нужна.

— Я хочу выйти, — сказала она.

Мира нахмурилась.

— Куда?

— Из лазарета.

— Нет.

— Я не уйду из крепости.

— Уже лучше. Но всё равно нет.

— Мне нужно воздух.

— Воздух у окна.

— Мира.

Лекарка посмотрела на её лицо и выругалась.

— До внутреннего двора. Ренн пойдёт с тобой. Пять минут. Если упадёшь, я скажу, что предупреждала, и буду права громко.

— Хорошо.

Элина повернулась к двери.

Артарион сказал:

— Я должен был сказать раньше.

Она остановилась.

Не обернулась.

— Да.

— Я боялся умереть.

Элина закрыла глаза.

В этой фразе не было ни величия, ни драконьей гордости. Просто человек, который очень долго шёл к смерти и в какой-то миг увидел возможность свернуть.

— Я понимаю, — сказала она.

Позади стало тихо.

Она добавила:

— Но понимание не равно прощению.

— Знаю.

— И жалость к вашему страху не отменяет того, что вы увидели во мне шанс раньше, чем человека.

Артарион не ответил сразу.

— Да.

Элина вышла.

Во внутреннем дворе пахло мокрым деревом.

После нападения дощечки сняли почти со всех дверей и сложили на длинных столах под навесом. Люди крепости чистили их, переписывали буквы, соскребали чёрные следы Ордена. Не торопливо. Почти бережно. Как перевязывают раны, только деревянные.

Томас сидел на бочке, прижимая к себе хорька, и наблюдал, как Гарт выводит его имя заново. Огромными буквами, как обещала Элина.

Томас.

Ниже Гарт ворчливо дописал:

“Спорит с хорьком. Иногда проигрывает.”

— Я не проигрываю! — возмутился Томас.

Хорёк в этот момент вытащил у него из кармана сухарь и убежал под скамью.

Гарт посмотрел на мальчика.

— Конечно.

Элина остановилась у навеса.

Ренн стоял рядом, не вмешиваясь. Он вообще умел быть рядом так, чтобы не занимать слишком много места.

— Вы знали? — спросила она.

— О чём?

— Что Артарион искал носителя.

— Да.

Честно.

Без задержки.

Она повернулась к нему.

— Все знали?

— Не все. Мира знала, я знал, ещё двое из старших.

— И никто не сказал.

— Нет.

Ответы Ренна были не лучше ударов. Но хотя бы не прятались.

— Почему?

— Потому что это была не наша тайна.

— Зато моя жизнь.

Он принял это, как принял бы удар в плечо: заметил, но не стал спорить с тем, что больно.

— Да.

Элина посмотрела на столы с дощечками.

— В этой крепости так хорошо умеют писать имена на дверях. Странно, что с моей правдой все решили подождать.

— Не странно. Плохо.

Она не ожидала такого ответа.

Ренн продолжил:

— Артарион не злодей из столичных сказок. Но и не святой. Мы все здесь живём не потому, что никогда не ошибались. А потому что однажды ошибки стали слишком большими, чтобы продолжать называть их долгом.

— Это должно его оправдать?

— Нет. Объяснить.

— Я устала от объяснений.

— Тогда не бери.

Он сказал это так просто, что Элина даже растерялась.

— То есть?

— Не бери чужие причины себе в грудь. Его страх, мой выбор молчать, Северианова слабость, Лиорина зависть, Дамианова трусость. Всё это существует. Но не обязано становиться твоей ношей только потому, что ты теперь видишь больше.

Она смотрела на него долго.

— Мира вас учила?

— Мира обычно бьёт, а не учит.

— Значит, сами умный.

— Случается редко. Не рассказывай.

Впервые за день у неё получилось выдохнуть без боли.

У дальнего стола Тисса держала одну из дощечек, на которой буквы почти стерлись. Рядом стояла девочка лет четырнадцати с заплетённой косой. Элина видела её раньше на тренировке. Босиком на снегу, с посохом. Кажется, её звали Ная.

— Я помню, — говорила девочка сердито. — Там было Ная. Просто Ная. Без всяких “найдена у мельницы” и “боится воды”. Не надо писать страх.

Тисса склонила голову.

— Не писать?

— Нет.

— Хорошо.

— Напишите: Ная. Бьёт первой.

Тисса задумалась.

— Это уже похоже на правду.

Элина смотрела, как новая надпись ложится на дерево.

И вдруг поняла: ей не нужно сейчас уходить из крепости, чтобы перестать быть под чужой защитой. Ей нужно изменить своё место внутри неё.

Не гостья Артариона.

Не спасённая.

Не найденная у моста.

— Ренн, — сказала она.

— Да?

— На моей двери есть дощечка.

— Есть.

— Там написано “найдена у старого моста”.

— Да.

— Снимите.

Он посмотрел на неё.

— Что написать вместо?

Она думала недолго.

— Элина. Сама решит, что дальше.

Ренн кивнул.

— Хорошая строка.

— Длинная.

— У нас есть дерево.

Она почти улыбнулась.

Потом увидела Миру.

Лекарка стояла у двери лазарета, скрестив руки. Вид у неё был такой, будто пять минут закончились ещё три минуты назад, и теперь весь двор лично виновен в её старении.

— Сейчас начнёт ругаться, — сказал Ренн.

— Знаю.

— Пойдёшь сама или притворишься, что не видишь?

— Сама.

Элина сделала шаг — и остановилась.

У ворот стояла девочка.

Не из крепости.

В грязном дорожном плаще, с распущенной косой, без шапки, с лицом, посеревшим от холода и страха. Она стояла за решёткой, держась обеими руками за прутья, и стражник у калитки не знал, что с ней делать: ребёнок, не враг, но после нападения любое чужое лицо было угрозой.

Ренн сразу напрягся.

— Кто такая?

Девочка подняла руку.

На запястье у неё была золотая полоска от брачного браслета. Не сам браслет — след ожога.

Элина почувствовала, как внутри всё сжалось.

— От Лиоры, — сказала девочка, едва слышно.

Ренн уже шёл к воротам.

— Имя.

— Сана. Я служила в брачной галерее. Госпожа Лиора велела передать.

— Что?

Девочка посмотрела не на Ренна.

На Элину.

— Её увезли обратно в дом Рэйс. Леди Селеста сказала, что церемонию закончат без гостей. Сегодня ночью.

Элина ощутила, как все прежние разговоры — об Артарионе, его тайне, её обиде, отчётах Ордена — отступили не исчезнув, а собравшись в плотный узел.

Лиора.

Сегодня ночью.

— Ещё, — прошептала Сана.

Она достала из-за пазухи маленький клочок ткани. Тот самый цвет шампанского, из платья Лиоры. На нём кровью были выведены три слова.

Не отдавай себя.

Элина взяла ткань.

Кровь уже засохла.

Но предупреждение было свежим.

За спиной раздался голос Артариона:

— Что случилось?

Он стоял в дверях лазарета, босой, в расстёгнутой рубахе, с повязкой на груди и таким лицом, что Мира за его спиной явно уже выбирала самый тяжёлый предмет для удара.

Элина повернулась к нему.

Ещё час назад она не хотела видеть его. Не хотела слышать. Не хотела принимать его страх как часть своей жизни.

И всё это оставалось правдой.

Но правда редко приходит одна.

— Лиору увезли в дом Рэйс, — сказала она. — Обряд закончат ночью.

Артарион побледнел сильнее, хотя казалось, уже невозможно.

— Тогда они больше не будут ждать свадьбы.

— Да.

— Они возьмут остаток твоей линии напрямую через неё.

— Да.

— И ты захочешь идти.

Элина посмотрела на клочок ткани.

Не отдавай себя.

— Нет, — сказала она.

Все замолчали.

Даже Мира.

Элина подняла глаза.

— Я не пойду туда, куда они меня зовут. Не в дом Рэйс. Не по их дороге. Не как приманка, которая сама решила быть благородной.

Ренн медленно кивнул.

— Значит?

— Значит, найдём другой путь.

Она посмотрела на Артариона.

Не мягко. Не простив. Но прямо.

— Вы хотели использовать меня как ключ. Орден хочет использовать меня как сосуд. Селеста — как остаток линии. Все слишком любят один и тот же план. Пора сделать то, чего они не ждут.

Артарион держался за косяк двери.

— Что именно?

Элина сжала ткань Лиоры и письмо матери под шалью.

— Я пойду к тем, кого роды уже вычеркнули. В Пепельную академию. Если Пепельная память держится не на крови, а на именах, мне нужны живые имена. Много.

Мира тихо сказала:

— Это безумие.

Элина повернулась к ней.

— Нет. Это первый разумный шаг за всё время. Я не спасу Лиору, если буду одна девочка с чужой болью в ладони. И не спасу Артариона, если стану его лекарством. Мне нужно понять силу не через смерть, а через тех, кто выжил после отречения.

Она снова посмотрела на Артариона.

— И я поеду туда не как ваша гостья.

Он ответил не сразу.

Потом кивнул.

— Как ученица.

— Как Элина.

Ренн уже отдавал короткие распоряжения у ворот. Мира ругалась так тихо, что это было почти молитвой. Тисса сказала, что если они снова поедут без нормальной одежды, она лично проклянёт весь север. Томас спросил, берут ли в академию хорьков.

Артарион всё ещё стоял у двери.

Элина подошла к нему на расстояние двух шагов.

— Я не простила вас.

— Знаю.

— Я не забыла.

— Не должен.

— И если вы снова решите, что моя правда может подождать ради вашей жизни, я уйду так далеко, что даже ваш Ренн меня не найдёт.

Артарион посмотрел на неё усталыми серыми глазами.

— Я не стану останавливать.

— Станете. Но потом вспомните, что обещали.

На этот раз он почти улыбнулся.

— Справедливо.

— И ещё, — сказала она.

— Да?

— Не спасайте меня ценой себя. Это не благородство. Это способ оставить меня с ещё одной чужой смертью в руках.

Лицо его изменилось.

Едва заметно.

Но она увидела, что попала глубже, чем хотела.

— Хорошо, — сказал он.

— Не “хорошо”. Пообещайте.

Он молчал долго.

Слишком долго.

Потом произнёс:

— Обещаю не выбирать свою смерть за тебя.

Элина приняла это не как красивую клятву.

Как начало долга, который ему будет трудно исполнить.

Ветер прошёл по двору, качнул недописанные дощечки на столах. Где-то в стороне Гарт выводил новое имя на свежем дереве.

Элина.

Сама решит, что дальше.

И впервые эта надпись была не надеждой других людей, а её собственной.