Глава 21. Дракон, забывший своё имя

Рёв прошёл по судебной нише так низко, что пыль осыпалась не с потолка, а будто изнутри камня.

Элина остановилась с рукой на странице сто тринадцать.

Не потому, что испугалась звука. Страх пришёл позже. Сначала было узнавание.

Не голос.

Не человеческий крик.

Не боль, которую можно перевести в слова.

В рёве дракона осталось слишком мало Артариона.

Яра замерла у выхода, поддерживая Лиору с одной стороны. С другой её держал Севериан. Лорд Рэйс был бледен, волосы растрепались, на рукаве алела кровь — не его, Лиорина, из старых ран под браслетами. Он нёс дочь осторожно, почти бережно, но эта бережность запоздала настолько, что смотреть на неё было больно.

Финн стоял у каменной книги, держа Гарта за пояс, чтобы старик не рухнул. Гарт ругался сквозь зубы и утверждал, что сам может идти, хотя одна нога у него явно подкашивалась после удара в часовне.

— Это он? — спросил Финн.

Никто не ответил.

Не требовалось.

Из глубины хода донёсся второй рёв. В нём было больше боли, чем ярости. И ещё что-то: растерянность зверя, который проснулся в слишком тесном мире и не помнит, зачем сдерживал когти.

Лиора с трудом подняла голову.

— Он... держал воду?

— Да, — сказала Элина.

Голос получился чужим.

Лиора закрыла глаза.

— Валериан хотел, чтобы ты выбирала.

— Я не выбрала.

— Выбрала, — тихо сказала Яра. — Просто не так, как он рассчитывал.

Севериан посмотрел на Элину.

— Надо уходить.

Слова были правильные.

И непереносимые.

Элина повернулась к нему медленно.

— Уходите.

Он вздрогнул.

— Элина...

— Уведите Лиору. Уведите страницу. Если дом Рэйс ещё где-то слушает вас, используйте это, чтобы открыть выход, а не закрыть чью-то жизнь.

— А ты?

Она посмотрела в тёмный ход, откуда пришёл рёв.

— Я пойду за ним.

— Это безумие, — сказал Севериан.

Элина почти усмехнулась.

— Странно слышать заботу от человека, который счёл разумным оставить меня умирать в снегу.

Он побледнел так резко, будто она ударила его. Возможно, стоило пожалеть. Когда-то она пожалела бы. Подобрала бы слова мягче, чтобы отцу было удобнее слышать правду.

Больше нет.

Лиора открыла глаза.

— Я пойду с тобой.

— Нет.

Сестра попыталась выпрямиться и сразу согнулась от боли.

— Я знаю, как работают браслеты. Я видела, как Валериан привязывал клятву к странице. Если Артарион связан с ней...

— Ты едва стоишь.

— Ты тоже.

— А я хотя бы не была всю ночь сосудом для чужого обряда.

Лиора слабо улыбнулась.

Удивительно: даже сейчас в этой улыбке осталось что-то от прежней Лиоры. Только теперь не острота победительницы, а привычка держать лицо, когда оно вот-вот рассыплется.

— Звучит так, будто ты меня щадишь.

— Звучит так, будто я впервые могу сказать тебе правду без желания сделать больнее.

Лиора замолчала.

Севериан посмотрел между ними, будто видел разговор дочерей впервые. Возможно, так и было. Раньше он видел в них роли: тихая младшая, сияющая старшая, удобные части родовой доски. Теперь перед ним стояли две женщины, одна едва живая, другая в крови и пыли, и обе больше не помещались в его семейные определения.

Гарт кашлянул.

— Спор красивый, но ход долго не простоит. Если дракон там рвёт стены, нас завалит вместе с вашими родственными открытиями.

Финн поднял руку.

— Я могу отвести их.

Яра резко повернулась.

— Кого?

— Лиору, старика, страницу и лорда с лицом раскаявшейся мебели.

Севериан моргнул.

Гарт хрипло фыркнул.

Даже Яра на миг забыла тревогу.

— Ты не поведёшь их один, — сказала она.

— Конечно нет. Со мной будет Гарт. Он страшнее меня и знает подвалы.

— Я пойду с Элиной, — сказала Яра.

— Нет, — сказала Элина.

— Это уже скучно.

— Ты нужна Лиоре. Если Севериан дрогнет, ты ударишь его. Если Финн решит сократить путь через опасную дыру, ты ударишь Финна. Если Селеста появится из стены, ударишь Селесту.

Финн прижал руку к груди.

— Почему меня в этом списке поставили раньше Селесты?

— Потому что ты ближе.

Яра смотрела на Элину долго.

— Ты не должна идти одна.

— Я не одна.

— Мира далеко. Ренн ушёл к водосбросу. Артарион...

Она не договорила.

Никто не хотел называть то, чем он мог стать сейчас в глубине судебных ходов.

Элина сжала страницу сто тринадцать и протянула её Яре.

— Тогда сделай так, чтобы это не пропало.

Яра не взяла сразу.

— Ты отдаёшь страницу?

— Полная правда не должна оставаться с человеком, который идёт к разъярённому дракону в рушащийся подвал.

— Звучит почти разумно.

— Сама удивлена.

Яра приняла страницу двумя руками. Не как бумагу. Как свидетельство, за которое уже слишком многие почти умерли.

Элина достала обрывок промасленной ткани, в который раньше была завернута недостающая часть.

— У Лорена должна быть копия обрывка в памяти. У тебя — страница. У Лиоры — кровь на браслетах. У меня...

Она посмотрела на ладонь.

Имя, поднявшееся из родовой книги, всё ещё серело на коже. Элина. Чётче, чем прежде. Не ожог. Не метка собственности. Не родовой знак.

Своё имя.

— У меня есть то, что книга не смогла забрать.

Лиора протянула руку.

Пальцы у неё дрожали.

Элина подошла ближе.

Сестра коснулась её запястья — осторожно, почти не касаясь белых следов от судебных колец.

— Если увидишь его... скажи ему, что Дамиан знал не всё.

Элина подняла глаза.

— Почему ты говоришь мне это сейчас?

— Потому что правда редко бывает чистой. А если я не успею сказать сама, ты будешь ненавидеть его за то, чего он не знал, и за то, что всё равно сделал.

— Я уже справляюсь с обоими.

— Знаю.

Лиора сглотнула.

— Он знал, что свадьба нужна для союза домов. Знал, что меня принуждают давлением, но не понимал браслетов до обряда. Не знал о тебе как о сосуде. Но на балу он выбрал молчать сам.

Элина смотрела на сестру.

— Зачем ты защищаешь его?

— Я не защищаю. Я учусь говорить точно. Ты заразила.

Финн шепнул:

— Это звучит как тяжёлая болезнь.

Яра ударила его локтем.

Лиора слабо улыбнулась, потом лицо её снова стало серьёзным.

— И ещё. Селеста не ушла.

Элина напряглась.

— Ты видела?

— Нет. Почувствовала. Она не бросит Валериана, пока не поймёт, кто победит. Но и за отцом не пойдёт. Она будет искать другой ход к книге.

Севериан тихо сказал:

— Я знаю, где она выйдет.

Все посмотрели на него.

Он выдержал взгляды плохо, но не отвёл глаз.

— В доме Рэйс есть старый проход из часовни к зимнему саду. Я думал, его закрыли.

— Вы много чего думали, — сказал Финн.

Севериан проглотил ответ.

Элина повернулась к Яре.

— Значит, идите не к академии сразу. Через старый рынок, потом к восточной стене. Не через зимний сад, не через Рэйсовские переулки. Если Селеста выйдет раньше, она попробует перехватить страницу.

Яра кивнула.

— А ты?

Рёв пришёл снова.

Ближе.

Из бокового хода посыпались мелкие камни. Где-то внизу раздался треск, будто когти прошли по стене.

— Я попробую вернуть того, кто ещё помнит, зачем держал воду.

— А если он не помнит? — спросил Гарт.

Элина посмотрела в темноту.

— Тогда напомню.

Она пошла одна.

Первые шаги дались легко, потому что все ещё смотрели ей в спину. Дальше — труднее. Как только голоса Яры, Финна, Гарта, Лиоры и Севериана остались позади, подземелье стало больше. Тесные ходы, где раньше было слишком мало воздуха, теперь казались бездонными. Тьма впереди шевелилась от красных отблесков. Где-то далеко камень вздыхал под тяжестью того, что двигалось внутри.

Элина держала ладонь на стене.

Не для опоры только.

Она искала следы.

Не мёртвые имена. Не чужую боль. Не спрятанные страницы.

А его.

Артарион проходил здесь недавно. Человеком? Драконом? Сначала человеком, вероятно. Вот след пальцев на мокром камне. Сильный нажим, сорванный кусок мха. Здесь он опёрся. Дальше — пятна тёмного жара на стене. Здесь метка вспыхнула. Ещё дальше — глубокие борозды. Когти. Превращение началось не сразу. Значит, он пытался идти в человеческом облике, пока мог.

Элина представила это слишком ясно: он выходит из воды, удержав поток, выбирается в один из боковых ходов, ищет дорогу к ним, но проклятие, удар Ордена, страница, имя Каэла и драконья сила тянут тело изнутри. Он сдерживается, пока в нём ещё есть кому сдерживать.

Потом человеческого становится меньше.

Она ускорила шаг.

Впереди пахло гарью и сырой чешуёй.

Не сказочной драконьей величавостью. Животным жаром, мокрым камнем, кровью и болью.

Ход закончился обваленным залом.

Когда-то это была часть старого водосборника: круглая камера под городом, где сходились несколько каналов. Теперь половина потолка осыпалась. Сверху через трещины падал слабый ночной свет. Вода стояла по щиколотку, местами глубже. Сломанные балки торчали из неё, как рёбра. На стенах чернели следы когтей.

В центре зала был дракон.

Он стоял боком к Элине, низко опустив голову. Огромный, чёрный, мокрый. Крылья не раскрыты полностью — одно волочилось по воде, другое упиралось в стену. По левому плечу шла длинная рваная рана, из которой не кровь текла, а красноватый жар. На груди, под чешуёй, светилась трещина проклятия.

Почти у сердца.

Элина перестала дышать.

Дракон поднял голову.

Серые глаза — нет, уже не совсем серые. В них стоял раскалённый уголь. Зрачок сузился.

Он не узнал её.

Это было видно сразу.

Не бросился, не зарычал, не отступил. Просто смотрел, как хищник смотрит на то, что вошло в его раненое пространство.

Элина медленно подняла ладони.

Пустые.

— Артарион.

Дракон зарычал.

Камера задрожала.

Имя не дошло.

Или дошло не туда.

Она остановилась у края воды.

— Это я. Элина.

Вода у её ног дрогнула от его дыхания.

Дракон шагнул.

Один шаг.

Когти вошли в камень. Слишком легко.

Элина заставила себя не отступить.

— Вы обещали, что не выберете смерть за меня.

Никакого отклика.

Только низкий гул в груди зверя.

Не понимает слов, подумала она.

Или понимает, но слово не цепляется за нужное место.

Пепельная память на ладони потеплела. Элина посмотрела на своё имя на коже. Свое имя она вернула через последнее свидетельское слово. Но у Артариона имя было завалено другими: предатель, дракон, оружие, проклятый, последний, обречённый.

Нужно было найти не звание.

Не боль.

Не долг.

Человека.

— Артарион Морвэйн, — сказала она громче.

Дракон мотнул головой, будто звук причинил боль.

Хорошо.

Боль означает, что имя попало в трещину.

Она сделала шаг в воду.

— Артарион Морвэйн, лорд Пепельной крепости.

Он ударил хвостом по воде.

Брызги окатили её до лица. Она качнулась, но удержалась.

— Артарион, который терпит Миру уже семнадцать лет, хотя делает вид, что это не подвиг.

Рычание дрогнуло.

Совсем чуть-чуть.

Элина сделала ещё шаг.

— Артарион, который не умеет благодарить так, чтобы это не звучало как военное донесение.

Дракон замер.

— Артарион, который говорит правду слишком поздно, но всё-таки говорит. Иногда. Когда его прижать к стене, книге, проклятию или лекарке.

Серый глаз моргнул.

Не зверь.

Не полностью.

Она почувствовала это как трещину в закрытой двери.

— Артарион, который искал носителя, а нашёл человека. И теперь не знает, как искупить то, что сначала увидел ключ.

Дракон резко опустил голову, почти до её уровня.

Горячее дыхание ударило в лицо. В нём пахло гарью, кровью и мокрым камнем. Элина стояла в воде по колено, дрожа всем телом, но не отвела взгляда.

— Я злюсь на вас, — сказала она. — Всё ещё. Очень. И если вы вернётесь, я продолжу злиться лично вам в лицо, потому что это удобнее, чем злиться на огромную ящерицу в подвале.

Где-то глубоко в груди дракона звук изменился.

Не смех.

Но память о нём.

Элина почти выдохнула.

Почти.

Потом трещина на его груди вспыхнула.

Дракон взревел и ударил когтями по камню рядом с ней. Не по ней. Но слишком близко. Каменная крошка хлестнула по ногам. Элина отшатнулась, упала в воду, больно ударившись бедром о скрытый выступ.

Дракон отступил, будто испугался собственного движения.

Вот оно.

Он не хотел.

Даже зверем.

— Каэл, — сказала Элина.

Дракон застыл.

Вся камера словно остановилась вместе с ним.

Вода стекала с чешуи. Красный жар под грудью бился неровно.

Элина поднялась, опираясь на сломанную балку.

— Каэл Морвэйн.

Рёв не пришёл.

Только низкий, почти беззвучный стон.

— Его имя использовали против вас. Против него. Против Марты. Против меня. Но Лорен Ив видел запись. Страница есть. Селеста и Валериан переписали клятву. Каэл не умер из-за вашего предательства.

Дракон начал пятиться.

Нет.

Не пятиться.

Сопротивляться.

Проклятие тянуло его в одну сторону, имя брата — в другую.

Элина пошла следом.

— Каэл Морвэйн не был вашей виной.

Красная трещина вспыхнула так ярко, что зал осветился, как от внутреннего рассвета. Дракон рухнул на одно колено. Камень под ним треснул.

Элина бросилась вперёд, но остановилась у его головы.

Не коснулась.

— Артарион, слушайте меня. Это не я вас освобождаю. Не моя сила. Не мой долг. Вы должны сами выбрать вернуться.

Дракон тяжело дышал.

В его глазах теперь боролись два света: звериный жар и человеческая боль.

— Вы не обязаны умирать вместе с ложью о Каэле, — сказала она. — И не обязаны жить только потому, что я пришла. Вы можете выбрать себя. Не крепость. Не меня. Не сделку. Себя.

Слова прозвучали странно.

Почти жестоко.

Потому что она вдруг поняла: Артарион легче выбрал бы смерть ради кого угодно, чем жизнь ради себя.

Дракон закрыл глаза.

На миг Элина решила, что потеряла его.

Потом воздух вокруг изменился.

Не красиво.

Не мягко.

Тело дракона содрогнулось. Крылья ударили по воде. Чешуя вдоль шеи поднялась, как острые пластины. Огромное тело начало сжиматься, ломая собственную форму обратно. Это было не волшебное превращение из легенд. Это была пытка. Хруст, жар, сдавленный рёв, который постепенно становился человеческим криком.

Элина отвернулась бы.

Но он видел бы, что она отвернулась.

Поэтому стояла.

И смотрела.

Когда всё закончилось, Артарион лежал в воде на боку.

Без рубахи, без камзола, кожа в ожогах и порезах, волосы мокрые, дыхание рваное. Метка на груди всё ещё светилась, но уже не расползалась. Трещина остановилась у самого края сердца.

У самого.

Но остановилась.

Элина упала рядом на колени.

— Артарион.

Он открыл глаза.

Серые.

Человеческие.

Совершенно измученные.

— Ты, — выговорил он хрипло, — назвала меня ящерицей?

Элина закрыла глаза.

Смех и рыдание ударили одновременно, и ни одно не вышло правильно.

— Невыносимый человек.

— Это уже было.

— Я повторю.

Он попытался вдохнуть глубже и закашлялся. Элина тут же наклонилась, но не знала, куда можно касаться: всё его тело выглядело как одна большая рана.

— Не трогай метку, — прошептал он.

— Я помню.

— Страница?

— У Яры. Полная. Мы забрали Лиору.

Он закрыл глаза.

— Жива?

— Жива.

— Хорошо.

— Не смейте сейчас терять сознание на слове “хорошо”.

— Поздно, — сказал он.

И всё-таки потерял сознание.

Элина выругалась.

Плохо, коротко, не как Мира, но с явным влиянием.

— Артарион!

Ответа не было.

Она оглянулась.

Зал пуст. Ходы темны. Где-то далеко ещё шумела вода. Ренн мог быть рядом, а мог искать их в другом конце водосброса. Мира ушла с освобождёнными. Элина была одна в подземном водосборнике с мужчиной, у которого смертельная трещина остановилась у сердца, но не исчезла.

Не геройствовать, сказала Мира.

Разумеется.

Элина сняла с себя мокрую шаль, свернула и подложила под голову Артариона. Потом достала пузырёк, который дала Мира. Три капли, если кружится голова. Пять, если следы без касания. Весь не пить.

А что делать с драконом, который только что вернулся из звериного тела, Мира почему-то не уточнила.

— Замечательно, — сказала Элина. — Очень неполная инструкция.

Она отмерила две капли себе под язык, потому что руки уже тряслись, и ещё две осторожно капнула Артариону на губы.

— Не умирайте, — сказала она. — Я ещё не закончила сердиться.

Из бокового хода донёсся шорох.

Элина схватила обломок балки.

— Кто там?

— Если ты ударишь меня этой палкой, — ответил знакомый голос, — я обижусь как начальник стражи.

Ренн вышел из тени.

На плече у него был глубокий порез, лицо в ссадинах, но он стоял. За ним появились двое пепельных воинов. Один нёс фонарь, другой — плащ.

Ренн увидел Артариона.

Увидел человеческое тело.

И на мгновение его лицо изменилось так сильно, что Элина поняла: он не верил до конца, что найдёт его человеком.

— Жив? — спросил он.

— Потерял сознание. Метка у сердца. Превращение было плохим. Вода холодная. Мира меня убьёт, если он умрёт до того, как она сможет на него накричать.

Ренн опустился рядом, проверил дыхание.

— Жив.

Элина выдохнула так резко, что едва не упала.

Ренн успел подхватить её за локоть.

— И ты сейчас тоже ляжешь, если будешь продолжать стоять на одной злости.

— Я не стою.

— Ты сидишь так, будто споришь с полом.

— Пол начал первым.

Один из воинов кашлянул, скрывая смешок.

Ренн снял плащ и накрыл Артариона.

— Нужно нести его к академии. Верхние улицы перекрыты. Пойдём через старую мельницу.

— Лиора?

— Мира встретила Яру у восточного выхода. Они уходят к академии. Страница у них.

Элина закрыла глаза.

Слишком много облегчения за один раз тоже больно.

— Селеста?

— Не видели.

— Валериан?

— Ушёл через судебный верх. Но теперь у нас есть страница.

— Он позволил?

— Он не позволял. Просто здание начало разваливаться.

Элина посмотрела на Артариона.

— Страница одна. А свидетелей много.

Ренн кивнул.

— Это важнее.

Пепельные воины осторожно подняли Артариона. Даже без сознания он поморщился от боли. Элина сжала кулаки, чтобы не тянуться к нему бесполезно.

Когда они тронулись к выходу, она обернулась к водосборнику.

На стене, где дракон царапал камень, остались глубокие борозды. Среди них, у самой воды, проступал серый след.

Не случайный.

Не вырезанный.

Словно когти в последнем человеческом усилии оставили на камне одно имя.

Каэл.

Элина остановилась.

— Что? — спросил Ренн.

Она подошла к стене и коснулась имени двумя пальцами.

Камень был тёплым.

Не от магии.

От недавнего жара.

— Он вспомнил брата, — сказала она.

Ренн помолчал.

— Или брат вспомнил его.

Элина не стала спорить.

Иногда точность не требует выбора между двумя правдами.

К академии они пришли перед рассветом.

Небо над северной стеной уже светлело серым. Не золотым, не розовым, не обещающим новый счастливый день. Просто ночь устала держаться. У ворот Пепельной крепости и скрытого входа в академию горели факелы. Люди ждали.

Мира выбежала первой.

Увидела Артариона на руках у воинов.

И сказала такое, что Финн, стоявший у стены с перевязанным плечом, уважительно присвистнул.

— Жив, — быстро сказала Элина.

— Я сама решу, жив он или просто слишком упрям, чтобы умереть вовремя.

Мира уже была рядом, руками проверяя пульс, дыхание, метку, температуру кожи.

— В лазарет. Нет, не верхний, нижний. Тёплая ванна, сухие ткани, три корня из синего ящика, не из красного, кто перепутает — будет есть эти корни сам.

Воины понесли Артариона внутрь.

Элина хотела идти следом, но Мира схватила её за плечо.

— Ты тоже.

— Лиора?

— Жива. Спит. Яра рядом. Севериан под охраной. Страница у меня. Тисса уже ругается на всех мокрых. Шай основал культ ложки.

— Что?

— Потом. Ты сейчас выглядишь как человек, которого вытащили из суда, реки, дома Рэйс и пасти дракона за одну ночь.

— Так и было.

— Вот именно. В лазарет.

Элина не спорила.

Не потому, что не могла. Почти могла.

Но где-то на границе сил она наконец поняла, что позволить себя лечить — не то же самое, что сдаться.

В нижнем лазарете было тепло. Слишком тепло после воды и подземелий. Элину усадили на скамью, сняли мокрые рукава, промыли ладони. Когда Мира увидела ногти, сломанные о белые стены камеры, её лицо стало таким, что даже Элина решила промолчать.

— Это всё от царапания стен, — сказала она всё же.

— Я не спросила.

— Но вы молча ужасно ругаетесь.

— Я экономлю голос для Артариона, когда он очнётся.

Через ширму было слышно, как Мира командует помощникам. Артариона положили в соседней комнате. Иногда оттуда доносился резкий запах трав, иногда — тихий металлический звон инструментов, иногда — Мирино “держи крепче, он сейчас дёрнется”.

Элина сидела, пока Яра не вошла с чашкой.

Лицо у неё было усталое, но спокойное.

— Лиора проснулась на минуту, — сказала она. — Спросила, вернулась ли ты. Потом снова уснула.

— Страница?

— У Миры. Она спрятала её так, что даже Финн не знает где.

— А Финн пытался узнать?

— Конечно.

Элина почти улыбнулась.

Яра села рядом.

— Севериан требует увидеть дочерей.

— Пусть требует.

— Ренн посадил его в гостевую комнату под охраной. Он не сопротивлялся.

— Это на него похоже. Не сопротивляться слишком поздно.

Яра протянула чашку.

— Пей.

— Ты уже говоришь как Мира.

— Все заражаются.

Элина выпила. Настой был тёплый, горький, но не как травы Селесты. В нём было что-то честное. Неприятное, но работающее.

— Артарион? — спросила Яра.

Элина посмотрела на ширму.

— Вернулся человеком.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Яра кивнула.

Несколько минут они сидели молча.

Потом Яра сказала:

— В нижних камерах, когда ты называла имена... я поняла, почему боялась говорить.

Элина повернулась к ней.

Яра коснулась повязки на горле.

— Мой дом вычеркнул меня не письменно. Они объявили, что я умерла от болезни. Потом отдали в храм, чтобы “исправить голос”. Я долго не говорила, потому что думала: если не говорить, никто не сможет снова забрать сказанное.

— А теперь?

Яра посмотрела на свои руки.

— Теперь думаю, что молчание тоже можно украсть, если оно от страха.

Элина вспомнила строку в расписании академии: Молчание как выбор, а не как страх.

— Ты сегодня свидетельствовала.

— Да.

— И ударила Селесту.

Яра впервые за всё время улыбнулась почти открыто.

— Это было приятно.

— Ная будет ревновать.

— Финн уже сказал.

Они обе тихо рассмеялись.

Смех был коротким, усталым, почти неуместным. Но после белых камер и родовой часовни даже неуместный смех казался победой.

Потом вошла Мира.

Лицо её было слишком серьёзным.

Элина сразу встала.

— Что?

— Жив. Слышишь? Сначала это. Жив.

— Но?

Мира устало потёрла переносицу.

— Метка остановилась. Не исчезла. Не отступила. Остановилась у сердца. Если снова ускорится хотя бы на толщину волоса — всё.

Элина почувствовала, как чашка в руке стала тяжёлой.

— Сколько времени?

— Не знаю.

— Мира.

— Не знаю, Элина. И это не я прячу правду. После того, что случилось у водосброса и с именем Каэла, проклятие ведёт себя иначе. Оно не ползёт. Ждёт.

— Чего?

— Завершения клятвы. Или её разрушения. Или рассвета. Или его следующей глупости. Выбирай любую мерзость.

Элина медленно села.

— Страница может помочь?

— Да. Лорен подтвердил, что это именно запись переписанной клятвы. Если мы сможем провести открытое свидетельство перед Палатой Белой книги и связать его с именем Каэла, возможно, проклятие Артариона лишится основы.

— Возможно.

— Да. Снова это слово. Я тоже его ненавижу.

— А Валериан?

— Теперь он не будет прятаться за судом. Он попробует уничтожить свидетелей, страницу или академию до рассвета следующего дня.

Элина подняла голову.

— До рассвета?

Мира кивнула.

— Ренн считает, что у нас меньше суток, прежде чем имперский совет объявит академию мятежной. После этого придут войска, не гонцы.

Яра тихо сказала:

— Значит, нужно сделать свидетельство раньше.

— Да, — сказала Мира. — Но Артарион не может идти. Лиора не может идти. Лорен едва дышит. Севериан ненадёжен. Дамиан неизвестно где. А ты...

— Я пойду.

— Я ещё не закончила ругаться.

— Но уже знали, что я скажу.

Мира смотрела на неё долго.

— Да. И это бесит.

За ширмой раздался слабый звук.

Не стон.

Скорее попытка вдохнуть слово.

Мира резко повернулась.

— Лежать!

Элина уже была у ширмы.

Артарион лежал на койке, укрытый до плеч. Лицо почти серое от усталости, губы бледные, волосы влажные. Грудь перевязана, но в центре повязки, там, где метка остановилась у сердца, проступало тусклое красное пятно.

Глаза были открыты.

— Ты опять командуешь? — спросила Элина.

Голос у неё дрогнул, и она возненавидела себя за это.

Артарион попытался сфокусировать взгляд.

— Плохо получается?

— Ужасно.

— Значит... жив.

Мира подошла к нему с другой стороны.

— Ещё одна фраза, и я заставлю тебя спать. Насильно. С удовольствием.

Он медленно перевёл взгляд на Элину.

— Лиора?

— Жива.

— Страница?

— У нас.

— Валериан?

— Ушёл.

— Я...

— Нет, — сказала Элина.

Он моргнул.

— Что?

— Что бы вы сейчас ни собирались сказать, нет. Вы не встанете. Не пойдёте. Не будете держаться на одной кости и чувстве вины. Не будете превращаться. Не будете решать, что ваше сердце может подождать, пока все остальные проблемы закончатся.

Мира прошептала:

— Я сейчас заплачу от гордости.

Артарион смотрел на Элину.

— Я хотел сказать... спасибо.

Она замолчала.

Очень не вовремя.

Очень нечестно с его стороны.

— Это нечестный приём, — сказала она.

— Случайно.

— Вам нельзя случайно говорить хорошие вещи, когда я злюсь.

— Запомню.

Он закрыл глаза на мгновение, потом открыл снова.

— Каэл.

Элина кивнула.

— Вы написали его имя на камне.

— Я помню... не всё.

— Потом.

— Он не был моей виной?

Вопрос был едва слышен.

И такой голый, что вся её злость на миг осталась стоять у двери.

Элина подошла ближе, но не взяла его за руку. Его руки были в повязках. Её — в порезах. Да и этот ответ должен был стоять сам, без утешительного жеста.

— Нет. Его смерть использовали против вас. Но она не была вашей виной.

Артарион закрыл глаза.

По лицу ничего не потекло. Он не плакал. Возможно, давно разучился. Но дыхание сбилось так, будто под рёбрами наконец вытащили нож, который семь лет считался частью тела.

— Хорошо, — сказал он.

— Если вы снова потеряете сознание после слова “хорошо”, я позову Миру.

— Я уже здесь, — сказала Мира. — И полностью готова.

Он всё-таки не потерял сознание.

Только повернул голову к Элине.

— Ты не простила.

— Нет.

— Но вернулась.

— Да.

— Почему?

Она устало посмотрела на него.

— Потому что злиться на живого удобнее, чем на мёртвого. Я уже говорила.

— Не вся правда.

— Нет.

Мира и Яра вдруг очень заинтересовались полками с лекарствами.

Элина заметила, но не стала выгонять. Сил на достоинство почти не осталось.

— Потому что вы вернули мне право решать, даже когда сами не умели правильно с ним обращаться. Потому что вы лгали не так, как они. Это не оправдание. Просто разница. Потому что вы удержали воду для всех, а не только для меня. И потому что, когда я назвала вам ваше имя, вы вернулись сами.

Артарион долго молчал.

— Я постараюсь...

— Плохое слово.

Угол его губ дрогнул.

— Я буду учиться видеть человека раньше пользы.

Элина посмотрела на него.

— Вот это лучше.

Мира громко поставила склянку на стол.

— Великолепно. Все чему-то учатся, пока я одна работаю. Теперь конец душевным разговорам. Ему спать. Тебе перевязки. Яре есть. Всем молчать.

Но прежде чем Элина успела отойти, Артарион тихо сказал:

— Рассвет.

Она остановилась.

— Что?

— Валериан... не случайно говорил о рассвете. Проклятие рассвета. Открытое свидетельство нужно до первого полного света. Если солнце взойдёт, а клятва всё ещё действительна...

Он не договорил.

Мира тоже не стала возражать.

Элина поняла.

Если рассвет застанет проклятие у сердца, оно завершится.

Сейчас не меньше месяца.

Не несколько дней.

До рассвета.

Она медленно повернулась к окну.

За узким проёмом нижнего лазарета небо уже светлело.

Не сам рассвет ещё.

Предрассветная серость.

Самое честное время суток: когда ночь уже проиграла, но день ещё не успел ничего обещать.

Элина сжала перевязанные пальцы.

— Тогда свидетельство будет до рассвета.

Мира тихо сказала:

— Палата под контролем Валериана.

— Значит, не в Палате.

— Где?

Элина посмотрела на Яру.

Потом на Миру.

Потом на Артариона.

— В академии. На стене имён.

Мира резко вдохнула.

— Элина...

— Суд не дал им права быть свидетелями. Значит, они сами станут судом. Не имперским. Не родовым. Открытым. Перед теми, кого этот закон ломал. Лорен скажет своё свидетельство. Лиора — своё, если сможет. Страница будет прочтена вслух. И если правда о клятве держится на признании имён, то имён у нас больше, чем у Валериана печатей.

Артарион смотрел на неё.

Не как на ключ.

Не как на спасение.

Как на женщину, которая только что предложила поставить против империи стену вычеркнутых имён и назвать это судом.

— Это мятеж, — сказал он.

Элина кивнула.

— Нет. Это последнее свидетельское слово всех, кому его не дали.

За дверью лазарета послышались шаги.

Ренн вошёл, мокрый, усталый, с перевязанным плечом. Он, видимо, услышал последнюю фразу.

— Тогда нужно будить академию, — сказал он.

Финн просунул голову из-за его спины.

— Она и так не спит. Шай рассказывает всем, как победил Орден ложкой.

Мира закрыла лицо ладонью.

— Началось.

Элина впервые за ночь улыбнулась почти спокойно.

А за окном небо становилось светлее.

Рассвет шёл.

И теперь он был не только приговором Артариона.

Он был сроком, к которому правда должна была успеть получить голос.