Глава 7. Гость из рода Сорель

Зелёный лист был слишком маленьким для такой тишины.

Он едва держался на чёрной ветке, тонкий, полупрозрачный, с влажным блеском новой жизни. В любой другой оранжерее его бы не заметили. Смахнули бы взглядом, прошли мимо, решили, что весна делает своё дело.

Но здесь, среди мёртвых лоз, почерневших цветов и стекла, помнящего пожар, этот крошечный лист выглядел почти неприлично.

Слишком живой.

Я стояла рядом с деревом и боялась пошевелиться.

Не потому, что лист мог исчезнуть. Хотя мог, наверное. В Грейнхольме исчезали ключи, ложки, завтраки и, судя по всему, некоторые куски правды.

Я боялась обернуться.

Чувствовала за спиной Рейнара. Его молчание изменилось. В нём больше не было ярости, только что хлеставшей по оранжерее, как ледяной дождь. Теперь оно стало глухим. Пустым. Таким, каким бывает дом после похорон, когда гости уже ушли, а хозяева ещё не знают, куда деть руки.

— Это невозможно, — сказал Орин у двери.

В его голосе не было обычной насмешливости.

Рейнар молчал.

Я всё-таки повернулась.

Он смотрел на ветку. Не на меня, не на дерево, не на разрушенную дверь. На один-единственный лист.

Его лицо стало таким, каким я ещё не видела: без лорда, без дракона, без приказов. Только мужчина, который слишком долго хоронил что-то, а оно вдруг шевельнулось под камнем.

— Милорд, — осторожно произнёс один из стражников.

Рейнар поднял руку.

Стражник замолчал.

Я медленно убрала ладонь от ствола. Кожа на пальцах покалывала. Будто я держала не кору, а чью-то горячую боль.

— Рейнар…

Он перевёл взгляд на меня.

Я замолчала.

Нет, не из страха. Хотя страх был. Просто в его глазах сейчас было столько всего сразу, что любое слово показалось бы не тем. Он злился. На меня, на себя, на дерево, на этот проклятый дом, на мёртвую женщину, которая не желала оставаться удобной легендой. Но под злостью лежало другое.

Надежда.

И именно её он ненавидел сильнее всего.

— Выйдите, — сказал он.

Голос был ровный, почти бесцветный.

— Я…

— Выйдите из оранжереи, леди Лиара.

Леди Лиара.

Опять стена между нами. Толстая, холодная, фамильная.

Я могла бы спорить. Ещё час назад обязательно стала бы. Но сейчас посмотрела на крошечный лист, на его дрожащую тень, на мёртвые лозы вокруг — и вдруг поняла: иногда нужно уйти не потому, что подчинилась, а потому, что место уже услышало всё необходимое.

— Хорошо.

Я пошла к двери.

Когда проходила мимо Рейнара, он не отступил. Наши плечи почти соприкоснулись. Тепло от него шло сильное, сухое, драконье. В нём пахло не дымом — зелёной хвоей после грозы.

Он тихо сказал, так, что услышала только я:

— Вы не представляете, что разбудили.

Я остановилась.

— Тогда не оставляйте меня разбираться с этим одной.

Он не ответил.

И это молчание оказалось красноречивее любого отказа.

В коридоре Сивка смотрела на меня так, будто я вернулась не из оранжереи, а из могилы, причём могила была недовольна.

— Миледи, — прошептала она, — вы целы?

— Кажется.

— “Кажется” — плохое слово.

— В Грейнхольме хороших выдают по праздникам?

Она всхлипнула, потом вдруг обняла меня.

Быстро. Неловко. Не как горничная леди, а как испуганная девчонка, которой всё равно, что скажут. Я застыла всего на миг, потом обняла её в ответ.

— Я думала, он вас сожжёт, — прошептала Сивка мне в плечо.

— Я тоже рассматривала такой исход.

— Не смешно.

— Согласна. Но иначе я начну трястись, а это испортит впечатление.

Она отстранилась, вытерла глаза рукавом, тут же спохватилась и покраснела.

— Простите, миледи.

— За что?

— За рукав.

— Я никому не скажу.

Орин вышел из оранжереи последним. В дверях на миг обернулся туда, где остался Рейнар. Потом тихо прикрыл створку, хотя она висела криво после драконьего удара.

— Леди Лиара, — сказал он.

— Капитан.

Он оглядел меня внимательным взглядом. Не грубым, не любопытным — военным. Так смотрят, проверяя, не ранена ли.

— Вам лучше отдохнуть.

— Все в этом доме предлагают мне отдых после того, как я узнаю что-нибудь важное.

— Поверьте, я предлагаю его не из любви к традициям.

— А из чего?

Он чуть усмехнулся, но глаза остались серьёзными.

— Из опыта. Лорд сейчас похож на человека, который либо начнёт думать, либо ломать стены. Когда он думает, всем лучше не мешать. Когда ломает стены — тем более.

Я посмотрела на закрытую дверь оранжереи.

За ней было тихо.

— Он не будет ломать.

— Вы очень уверены для женщины, которая знает его второй день.

— Я не уверена. Просто он слишком устал, чтобы ломать то, что ещё может дать ответы.

Орин задумчиво прищурился.

— Вы опасная женщина, леди Лиара.

— Потому что вошла в оранжерею?

— Потому что смотрите на нашего дракона так, будто он не страшный.

Я не сразу ответила.

— Он страшный.

— Но?

Я вспомнила его руку, зависшую над плечом Тави. Как он не коснулся мальчика, потому что боялся сделать хуже. Вспомнила, как он ел хлеб на кухне, будто признавал поражение перед караваем. Вспомнила его лицо, когда на мёртвой ветке появился лист.

— Но не только.

Орин кивнул так, будто именно это и хотел услышать.

— Вот это обычно и губит людей.

Я хотела спросить, кого именно уже погубило, но он сделал шаг назад и сказал громче:

— Сивка, проводи леди в покои. И без приключений по дороге.

— Да, капитан.

— Я слышу в твоём голосе неуверенность.

— Потому что миледи сама решает, где приключения.

— Логично.

Мы ушли.

Восточное крыло встретило меня почти ласково. В камине вспыхнул огонь, едва я переступила порог. На блюдце у очага лежала ложка.

Обычная деревянная ложка.

Я посмотрела на неё.

— Это подарок или угроза?

Из щели у полки для дров донеслось недовольное сопение.

Горошина высунул нос.

— Красивую не дам. Эта треснутая.

— Очень щедро.

— Лист вырос?

Сивка ахнула:

— Ты откуда знаешь?

Дух кладовой посмотрел на неё с презрением человека, которому задали вопрос ниже его достоинства.

— Дом знает. Пол знает. Мука знает. Даже тупая солонка знает.

Я устало села в кресло.

— Да. Лист вырос.

Горошина замер. Его янтарные глаза стали круглее.

— Тогда скоро придёт чужой.

— Какой чужой?

Он втянул голову в плечи.

— Красивый. Пахнет духами и гнилым серебром. Улыбается зубами.

— Кто?

Горошина уже пятился обратно в щель.

— Не брать сладкое из его рук. Не пить, если наливает. Не верить, если плачет.

— Горошина.

— Нет меня.

И исчез.

Я посмотрела на Сивку.

Она выглядела так, будто хотела немедленно залезть в шкаф и переждать жизнь там.

— Красивый чужой, — сказала она. — Это плохо.

— В этом доме есть хорошие предсказания?

— Однажды госпожа Марта сказала, что капуста не испортится до зимы. Не испортилась.

— Утешительно.

К вечеру у меня поднялась температура.

Не сильная, но противная. Лоб стал горячим, руки холодными, в костях поселилась усталость. Сивка позвала Марту, Марта пришла с таким лицом, будто лично собиралась отругать болезнь.

— Доигрались, — сказала она, ставя на стол миску с отваром.

— Если это сонник, я вылью в камин.

— Если бы я хотела вас усыпить, миледи, я бы не травы портила, а стукнула сковородой. Пейте.

Я понюхала.

Тимьян, малина, горькая кора, щепотка соли. Ничего опасного.

— Спасибо.

— Не благодарите. Вы мне нужны живой. Мёртвые хозяйство не поднимают, только по ночам шляются и людей пугают.

Сивка побледнела.

— Госпожа Марта!

— Что? Я правду говорю.

Марта потрогала мой лоб, нахмурилась.

— Перетянули вы что-то из дерева. Зря голыми руками полезли.

— Надо было в перчатках?

— Надо было вообще не лезть.

— Это мне уже говорили.

— И правильно говорили. Но раз вы всё равно полезли, ешьте. Там суп.

— Я не голодна.

— А я не спрашивала о ваших чувствах к супу.

Она поставила передо мной тарелку.

В супе плавали кусочки курицы, морковь, зелень и маленькие клёцки. Пахло так, что организм предал меня сразу.

— Вы жестокая женщина, Марта.

— Я практичная. Жестокой я стану, если вы оставите клёцки.

Я съела почти всё.

После отвара меня разморило. Сивка поправила подушку, Марта буркнула, чтобы я не вставала до утра, и обе вышли, оставив у камина свечу.

Уснуть не получилось.

В голове снова и снова вспыхивал маленький зелёный лист.

Он не давал покоя. Не как победа. Скорее как вопрос.

Почему оранжерея ответила мне? Потому что я пришла с ключом? Потому что Горошина меня впустил? Потому что Элиана сама хотела быть услышанной? Или потому, что Грейнхольм, как и все больные дома, тянулся к любым тёплым рукам, даже если эти руки не знали, смогут ли помочь?

Ближе к ночи в дверь постучали.

Я села, натянув плед на плечи.

— Войдите.

Дверь открылась.

На пороге стоял Рейнар.

Я почему-то сразу поняла: он не спал. Не переодевался. Только снял камзол и остался в тёмной рубашке, расстёгнутой у горла. Волосы чуть растрепались, под глазами залегли тени. В руке он держал что-то, завёрнутое в белую ткань.

— Вам нездоровится, — сказал он.

Не вопрос.

— В Грейнхольме новости ходят быстрее людей.

— Марта прислала мне отчёт.

— Марта прислала вам угрозу, что сварит меня в супе, если я умру?

Он посмотрел на меня.

И вдруг, едва заметно, устало усмехнулся.

Это было так неожиданно, что я едва не забыла, что сержусь.

— Почти, — сказал он. — Она написала: “Листья листьями, а девка горит”.

— Поэтично.

— Для Марты — почти нежно.

Он вошёл, закрыл дверь и остановился на расстоянии нескольких шагов. Будто комната принадлежала мне настолько, что даже он не хотел пересекать границу без разрешения.

Странно.

Приятно.

Опасно.

— Что у вас? — спросила я, кивнув на свёрток.

Рейнар посмотрел на ткань, словно сам вспомнил, зачем пришёл.

— Мазь. После контакта с сердцевинной магией могут болеть руки.

Я только теперь заметила, что пальцы действительно ноют. Под ногтями проступили едва заметные зелёные полоски, как следы травы.

— Вы сами принесли?

— Да.

— Не доверили Сивке?

— Это драконья мазь. Она обожгла бы её.

Он подошёл ближе и положил свёрток на столик.

— Нанесите перед сном.

— Спасибо.

Слово вышло тихим.

Он кивнул, но не ушёл.

Я ждала.

Он смотрел на камин.

Пламя вело себя подозрительно прилично.

— Лист остался, — сказал Рейнар.

У меня сжалось сердце.

— Не исчез?

— Нет.

— Это хорошо.

— Это опасно.

— У вас всё хорошее сначала опасно?

Он перевёл взгляд на меня.

— В моей жизни — да.

Слова прозвучали без жалости к себе. И оттого стало грустнее.

Я подалась вперёд, плед соскользнул с плеча.

— Рейнар, я видела её.

Он не спросил кого.

Лицо сразу закрылось.

— Нет.

— Да.

— Оранжерея показывает то, чего человек боится увидеть.

— Тогда почему она говорила о брате?

Его глаза резко потемнели.

— Что?

Вот теперь я поняла: он действительно не знал.

Или не хотел знать настолько упорно, что знание не могло пробиться.

— Она сказала: “Он не должен был прийти. Брат.”

Рейнар стоял неподвижно.

Только рука на спинке кресла сжалась так, что дерево тихо хрустнуло.

— Элиана была близка с Дарреном, — сказал он через паузу. — Он часто приезжал. После её смерти… он требовал расследования.

— И вы позволили?

— Да.

— Что он нашёл?

— Ничего. Пожар уничтожил следы.

Я не стала говорить, что пожары редко уничтожают только то, что удобно.

Он и сам это слышал в моей тишине.

— Даррен Сорель прибудет завтра, — сказал Рейнар.

Холод прошёл по спине.

— Завтра?

— Он уже был в пути, когда… — Рейнар замолчал. — Его пригласили на совет по поставкам южного зерна. Я не отменил визит.

— Красивый чужой, — прошептала я.

— Что?

— Горошина сказал, что придёт красивый чужой. С духами и гнилым серебром.

Рейнар смотрел на меня странно.

— Дух кладовой говорил с вами о Даррене?

— Он не назвал имени.

— Но вы решили, что это он?

— Пока в этом доме все странные предупреждения оказываются полезнее нормальных объяснений.

Он прошёлся по комнате. Один раз. Другой. Словно клетка была слишком мала для зверя под кожей.

— Вы будете держаться от него подальше.

Я закрыла глаза.

— Только не снова.

— Лиара.

— Рейнар. Вы можете не верить мне, но перестаньте разговаривать так, будто я табурет, который нужно переставить в безопасный угол.

— Даррен не табурет. Он опасен.

— Поэтому вы опять ничего мне не скажете?

— Я говорю: он опасен.

— Это не объяснение. Это табличка на двери.

Он остановился.

— Даррен любил сестру.

— И?

— Люди, которые любят мёртвых, иногда ненавидят живых за то, что те заняли воздух рядом.

Вот это я поняла.

Слишком хорошо.

— Я не занимала её воздух.

— Для него — заняли.

Я смотрела на него снизу вверх и вдруг увидела, как сильно он не хочет завтрашнего дня. Не из-за политики, не из-за зерна, не из-за приличий. Из-за того, что появление Даррена снова внесёт Элиану в комнаты не портретом, не шёпотом, а живым голосом человека, который имеет право скорбеть.

Право — и, возможно, причину лгать.

— Вы боитесь его? — спросила я.

Рейнар медленно повернул голову.

— Нет.

Ответ был слишком быстрым.

— Хорошо. Тогда чего?

Он усмехнулся без радости.

— Вашей привычки задавать вопросы при людях, которые умеют отвечать ядом.

— Я постараюсь не пить из его рук.

— Кто вам это сказал?

— Горошина.

— Мне начинает казаться, что в этом доме только я не получаю полезных советов от кладовой пыли.

— Попробуйте сахар.

На этот раз он почти улыбнулся.

Но улыбка тут же исчезла.

— Лиара, — сказал он тише. — Завтра будет неприятно.

— Мой брак начался с подмены у алтаря. Меня сложно удивить.

— Не испытывайте судьбу.

— Я больше испытываю людей. Судьба сама приходит.

Он долго смотрел на меня. Потом взял со стола мазь, развернул ткань. Внутри оказалась маленькая зелёная баночка.

— Дайте руку.

Я должна была сказать, что справлюсь сама.

Разумеется.

Но почему-то протянула ладонь.

Рейнар сел на край кресла напротив и осторожно взял мои пальцы. Его руки были тёплыми. Уверенными. Слишком бережными для мужчины, который днём готов был выставить меня из оранжереи приказом.

Он нанес мазь тонким слоем.

Сначала обожгло холодом, потом стало легче.

Я смотрела не на мазь. На его склонённую голову. На тёмные пряди у виска. На рубец, уходящий под ворот рубашки. На линию губ, сейчас сжатых не гневом, а сосредоточенностью.

— Вы всем жёнам сами мажете руки после запретных оранжерей? — спросила я, чтобы не молчать слишком живо.

Он замер.

Вот уж умница, Лиара.

Я открыла рот, чтобы извиниться, но он сказал:

— Нет.

И продолжил.

Одно слово.

А в комнате стало столько прошлого, что я едва могла дышать.

— Простите, — сказала я.

— За вопрос?

— За то, как прозвучало.

Он отпустил одну руку и взял вторую.

— Элиана не входила в оранжерею с разрешения.

— Как и я.

— Вы не похожи.

Не знаю, почему от этих слов стало больно и легче одновременно.

— На неё?

— Да.

— Это хорошо или плохо?

Рейнар нанес мазь на мои пальцы, медленно, почти невесомо.

— Я ещё не решил.

— Очень лестно.

— Вы хотели честно.

— Я хотела вежливо.

— У меня плохо с этим.

— Заметила.

Он поднял глаза.

И на миг между нами исчезли оранжерея, Даррен, Элиана, кольцо, ключи, проклятие. Осталась только моя рука в его ладони и тишина, которая уже не была холодной.

Потом он отпустил меня.

— Спите. Завтра не выходите к завтраку, если будет слабость.

— Нет.

— Это не приказ.

— Тем более нет.

Он встал.

— Я так и думал.

— Тогда зачем сказали?

— Иногда я говорю разумные вещи, даже если знаю, что их не послушают.

У двери он остановился.

— Лиара.

— Да?

— При Даррене не упоминайте о том, что видели в оранжерее.

— Почему?

— Потому что если он виновен, вы станете для него угрозой. Если не виновен — вы станете для него оскорблением. Оба варианта плохие.

— А для вас?

— Что для меня?

— Чем я стану для вас, если продолжу искать правду?

Он молчал так долго, что я подумала — не ответит.

Потом сказал:

— Не знаю.

И ушёл.

Утро пришло с шумом.

Не таким, как обычно. В Грейнхольме с утра всегда что-то скрипело, звякало, шуршало, тихо ругалось голосом Марты. Но сегодня замок гудел. Люди бегали быстрее, говорили громче, двери хлопали чаще. Даже восточное крыло, обычно забытое всеми, проснулось раньше.

Даррен Сорель прибыл до полудня.

Я узнала это не от Сивки, не от Пинны и даже не от Горошины.

От замка.

В тот миг, когда его карета пересекла мост, камин в моей комнате зашипел и плюнул зелёной искрой прямо в блюдце. Серебряная ложка, забытая на столе после завтрака, потемнела полностью. А где-то в глубине стен прошёл такой тонкий треск, будто дом стиснул зубы.

Сивка, застёгивавшая мне платье, замерла.

— Приехал, — сказала она.

— Да.

— Может, всё-таки не пойдёте?

— Пойду.

— У вас вчера жар был.

— Сегодня у меня злость.

— Жар безопаснее.

Я посмотрела в зеркало.

Платье выбрала тёмно-зелёное. Не самое нарядное — у меня и нарядных-то толком не было. Но это сидело хорошо, подчёркивало талию, оттеняло глаза и не выглядело так, будто его до меня носила Нерис. Волосы Сивка уложила в низкий узел, закрепив медными шпильками. На шею я надела свой кулон-ключ.

— Как я выгляжу?

Сивка посмотрела внимательно.

— Не как ненужная.

Горло сжалось.

— Спасибо.

— И не как первая леди, — добавила она торопливо. — То есть я не это… Я хотела сказать…

— Я поняла.

— Вы как вы, миледи.

Вот это, пожалуй, было лучше всех комплиментов.

Даррена Сореля принимали в малой гостиной у главного зала.

Я вошла не первой. Специально задержалась на несколько минут, чтобы не выглядеть девочкой, которую привели показать гостю. Когда появилась в дверях, разговор уже шёл.

Даррен стоял у камина.

Горошина был прав: красивый.

Не такой, как Рейнар. В Рейнаре красота была северной, опасной, с острыми краями. Даррен же был красив мягко и безупречно: светлые волосы, изящное лицо, серые глаза с печалью, которую он наверняка умел включать к месту. Одет в тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой. На пальце — кольцо с гербом Сорелей. От него пахло дорогими духами: белые цветы, холодная мята и что-то металлическое под ними.

Гнилое серебро.

У камина стояли Рейнар, Кайр Норн и леди Асмера в кресле у окна. Орин держался у двери. Когда я вошла, все повернулись.

Даррен посмотрел на меня.

И улыбнулся.

Очень красиво.

Очень печально.

— Леди Лиара, — произнёс он, подходя ко мне. — Наконец-то имею честь познакомиться с новой супругой лорда Вейр-Арденна.

Он поклонился идеально.

Я ответила ровным реверансом.

— Лорд Сорель.

— Даррен, прошу. Всё-таки теперь мы почти родня.

Почти.

Слово легло между нами тонким ножом.

— Родство в Грейнхольме, кажется, вопрос сложный, — сказала я.

Его улыбка не дрогнула.

— Вы уже успели это заметить?

— Трудно не заметить дом, который старается казаться проще, чем он есть.

— Какое тонкое наблюдение.

Он взял мою руку, чтобы поцеловать.

Я позволила.

Его губы едва коснулись перчатки. Но пальцы задержали мою ладонь на миг дольше положенного. Не грубо. Нет. Даррен Сорель вообще, как я быстро поняла, не делал ничего грубо. Он был из тех людей, кто может ударить словом так, что окружающие решат: это просто неудачно легла тень.

— Вы совсем не похожи на Нерис Ортен, — сказал он.

— Мы разные сёстры.

— Очевидно. Мне передавали, что брачный договор заключали с ней.

Рейнар молчал.

Я чувствовала его взгляд, но он не вмешивался.

Интересно.

Очень интересно.

— Договор заключали с родом Ортен, — ответила я.

— Формально — да.

— Формальности, как мне объяснили, здесь имеют большое значение.

Даррен улыбнулся шире.

— Вы быстро учитесь.

— Приходится.

Он отпустил мою руку.

— Надеюсь, Грейнхольм не оказался для вас слишком суровым.

— Смотря с чем сравнивать.

— С югом, конечно. С домом. С обычной жизнью молодой леди.

— Моя обычная жизнь закончилась у алтаря. Сравнения пока не в пользу алтаря.

Асмера у окна тихо хмыкнула.

Рейнар наконец сказал:

— Даррен, ты хотел обсудить поставки.

— Непременно, дорогой Рейнар. Но нельзя же говорить о зерне, не поздравив вашу супругу. Особенно учитывая обстоятельства.

Обстоятельства.

Как вежливо люди называют чужое унижение, если хотят его рассмотреть при свете.

— Благодарю, — сказала я. — Поздравления принимаются. Соболезнования — по записи.

Орин у двери кашлянул.

Даррен посмотрел на меня с новым интересом.

— О, у вас есть зубки.

— Кухня Грейнхольма кормит лучше, чем ожидалось.

— Кухня? — Его взгляд скользнул к Рейнару. — Вы уже познакомились с хозяйством?

— Близко.

— Как необычно для леди.

— А для жены?

Он сделал вид, что не понял.

— Простите?

— Вы сказали “для леди”. Я спросила: для жены тоже необычно знать, чем кормят дом?

Даррен на секунду задержал взгляд на моём лице.

Совсем коротко.

И в эту секунду печаль в его глазах исчезла. Осталась холодная оценка.

Потом он снова улыбнулся.

— Элиана, помнится, предпочитала музыку и оранжерейные цветы хозяйственным заботам.

Комната замерла.

Имя первой жены вошло не шёпотом, а уверенной походкой человека, которому здесь всё ещё рады.

Рейнар стоял неподвижно.

Кайр опустил глаза.

Асмера слегка постучала пальцами по набалдашнику трости.

Я посмотрела на Даррена.

— Каждой женщине своё.

— Несомненно. Элиана была создана для красоты.

— А я, вероятно, для кладовой?

Он рассмеялся.

Красиво.

— Вы сказали это, леди Лиара, не я.

— Зато подумали вы.

Рейнар тихо произнёс:

— Довольно.

Не знаю, кому он сказал. Даррену? Мне? Самому себе?

Даррен поднял ладони.

— Простите. Я не хотел задеть. Просто для тех, кто знал Элиану, всё это… непросто. Новая жена в её доме. Новые порядки. Новые руки у очагов.

— Этот дом не принадлежал Элиане, — сказала Асмера.

Голос старухи прозвучал негромко, но Даррен сразу повернулся к ней.

— Леди Асмера, как я рад видеть вас в добром здравии.

— А я тебя видеть не рада, но приличия есть приличия.

В гостиной стало прохладнее.

Даррен поклонился ей с безупречной почтительностью.

— Всё такая же острая.

— А ты всё такой же гладкий. Скользко, наверное, жить.

Я едва удержалась, чтобы не посмотреть на Рейнара.

Даррен тоже удержался. Мастер.

— Скорбь делает людей разными, — сказал он мягко.

— Тебя она сделала разговорчивым.

— Потеря сестры…

— Потеря сестры не даёт права приходить в чужой дом и щупать новую жену за больные места.

Вот теперь улыбка Даррена стала тоньше.

Рейнар наконец шагнул вперёд.

— Асмера.

— Что? Я старая, слепая, мне можно говорить то, что вы все жуёте, как недоваренную репу.

— В этом доме, — сказал Рейнар, — гость под моей защитой.

— А жена? — спросила я раньше, чем успела передумать.

Тишина.

Вот оно. Всё утро, весь вчерашний день, все запреты, вся аккуратная вежливость, которой меня пытались обложить, как подушками, чтобы не ударилась о правду.

Жена.

Под чьей защитой?

Рейнар повернулся ко мне.

В его взгляде мелькнуло предупреждение.

Но я уже устала от предупреждений.

Даррен смотрел между нами с выражением человека, которому неожиданно подали редкое вино.

— Леди Лиара, — сказал он с мягким сочувствием, — прошу, не принимайте близко к сердцу. Уверен, лорд Вейр-Арденн заботится о вас настолько, насколько позволяет его характер.

Вот теперь я поняла, в чём его талант.

Он не нападал. Он гладил лезвием.

Рейнар молчал на долю секунды дольше, чем нужно.

Совсем немного.

Но я почувствовала это. Все почувствовали. Даррен — особенно.

Этой секунды хватило, чтобы во мне поднялось что-то горячее и ясное.

Не обида.

Нет.

Обида сидит и ждёт, что за неё вступятся.

А это было другое.

Я улыбнулась.

— Лорд Сорель, вы очень любезны.

— Стараюсь.

— Не стоит. Вам не идёт.

Улыбка Даррена застыла.

Орин у двери внезапно заинтересовался оконной рамой.

— Простите? — переспросил Даррен.

— Чрезмерная любезность, — пояснила я. — Она как слишком сладкий крем. Сначала кажется дорогим, потом понимаешь, что им пытались скрыть привкус залежалого масла.

Асмера издала звук, подозрительно похожий на довольный смешок.

Даррен смотрел на меня уже без печали.

— Смелая метафора.

— Кухонная. Мне, как вы заметили, ближе хозяйство.

— И всё же не каждая хозяйка понимает, в какой дом попала.

— Зато каждая хорошая хозяйка быстро понимает, откуда в доме тянет сыростью.

Его глаза сузились.

Рейнар сделал шаг ко мне.

Не передо мной. Рядом.

Наконец.

Поздно, но всё же.

— Даррен, — сказал он. — Если разговор о зерне закончен до начала, ты можешь отдохнуть с дороги.

Даррен перевёл взгляд на него.

И снова стал скорбящим братом.

— Разумеется. Я не хотел нарушать покой вашего дома.

Асмера фыркнула.

— Для этого надо было остаться у себя.

Он поклонился.

— Леди Асмера. Лорд Рейнар. Леди Лиара.

Когда он снова взял мою руку на прощание, я почти отдёрнула её.

Почти.

Но не отдёрнула. В Грейнхольме слишком многие смотрели, чтобы я позволила ему увидеть испуг.

Даррен наклонился к моей руке.

Со стороны — безупречный жест.

Для меня — шёпот, едва слышный, холодный и точный:

— Вы не знаете, за кого вышли, леди Лиара. Он уже погубил одну жену.

Его губы коснулись перчатки.

Он выпрямился.

Улыбнулся.

И вышел из гостиной так спокойно, будто только что не оставил у меня под кожей занозу из чужой смерти.