ГЛАВА 11. Женщина с чужим пламенем

На рассвете дом Лиорданов выглядел так, будто за ночь постарел еще на десять лет.

В коридорах пахло недогоревшими свечами, мокрой шерстью и холодной золой из каминов. Фенн ругался на кухне с младшей служанкой, потому что та перепутала дорожные корзины и положила к пирогам чернильницу Лиссы. Стражники Тавина во дворе седлали коней молча, без привычного армейского шума. Все понимали: мы едем не на прием и не с визитом.

Мы едем туда, где из бумаги делают цепи.

Я стояла у окна своей старой комнаты и застегивала платье одной рукой.

Получалось плохо.

Правая рука, перевязанная почти до локтя, не слушалась. Ткань все время цеплялась за пуговицы, шнуровка ложилась неровно, и через несколько попыток я уже готова была просто накинуть плащ поверх незастегнутого ворота.

Марта вошла без стука, посмотрела на меня и сказала:

— Повернитесь.

— Я почти справилась.

— Почти — это когда застегнута половина, а не когда вы злитесь на пуговицу.

Я повернулась.

Она быстро, без лишних слов, привела платье в порядок. Сегодня я выбрала темное, дорожное, из плотной ткани. Без вышивки, без дорогого воротника, без попытки выглядеть хозяйкой чего бы то ни было. Только удобство, закрытые рукава, глубокие карманы и пояс, куда можно было спрятать нож для писем.

Марта заметила.

— Нож оставьте.

— Нет.

— Он маленький.

— Зато мой.

Она не стала спорить. Только затянула пояс крепче.

— Ожог тянет?

— Да.

— При движении?

— При всем.

— Значит, в карете руку держать на перевязи, а не играть в героиню.

Я посмотрела на нее через зеркало.

— Марта.

— Что?

— Спасибо.

Она замерла на секунду, потом отвела глаза.

— Не начинайте с утра. У нас впереди дорога, архив и куча важных людей, которым полезно наступить на горло. Для благодарности неподходящий день.

— Хорошо.

— Вот и умница.

На столе лежали вещи, которые я брала с собой: письма Нимеи, пластина допуска в нижний архив, копии брачных договоров, письмо Драммонта к Лиорданам, государево предложение с моими условиями, ответ Высшего круга Эйрану. Слишком много бумаги для одной жизни.

Лисса вошла следом с папкой под мышкой и дорожной сумкой в другой руке. Волосы она убрала просто, без привычных мягких завитков. Платье тоже выбрала не светлое, а серо-зеленое, с узкими рукавами и крепкой застежкой у горла.

— Я готова, — сказала она.

Марта оглядела ее.

— Сапоги?

Лисса растерялась.

— Что сапоги?

— Покажите.

Лисса послушно приподняла край юбки.

Марта нахмурилась.

— В этих по храмовым лестницам вы убьетесь.

— Они приличные.

— Для того чтобы сидеть у окна и пить чай. Не для нижнего архива.

Лисса покраснела.

Я открыла шкаф, достала старые кожаные сапоги и протянула ей.

— Мои. Должны подойти.

— Они же старые.

— Зато не предательские.

Лисса взяла сапоги и впервые за утро улыбнулась.

— Хороший признак обуви.

Пока она переобувалась, я положила бумаги в жесткую кожаную папку. Пластину Нимеи спрятала во внутренний карман. Она холодила кожу даже через ткань.

На лестнице нас встретил отец.

Северин Лиордан был уже одет, аккуратен, собран, но под глазами легли тяжелые тени. Он держал в руках маленький сверток.

— Сэйра.

Я остановилась на ступени.

— Что?

Он протянул сверток.

— Это принадлежало твоей матери. Я нашел ночью в старом сундуке. Думал, там только ее платки.

Я не взяла сразу.

— Почему ночью?

Он понял, о чем я спрашиваю.

— Потому что после вчерашнего разговора не смог спать.

Марта за моей спиной тихо хмыкнула, но ничего не сказала.

Я взяла сверток. Внутри оказался тонкий браслет из темного серебра. Не украшение для бала. Скорее рабочая вещь: гладкая пластина на цепочке, внутри несколько мелких знаков пепельного пламени и храмовая метка.

— Что это?

— Не знаю. Нимея носила его в последние месяцы перед... перед тем как ее забрали.

Я посмотрела на браслет. Он не был похож на брачный. Не замыкался, не имел зубцов с внутренней стороны, не держал чужую печать. Просто память о руке, которая когда-то была свободной.

— Спасибо.

Отец сглотнул.

— Я могу поехать с вами.

— Нет.

Он кивнул, будто ожидал.

— Тогда хотя бы...

— Отец.

Он замолчал.

Я не хотела снова бить. Иногда человек уже стоит на краю своей вины, и толкать его не нужно. Но и возвращаться к прежней мягкости было нельзя.

— Если хотите помочь, останьтесь здесь. Не принимайте посланников без Лиссы. Не отвечайте на письма без копии для меня. И найдите все, что осталось от матери. Не то, что удобно найти. Все.

Он опустил голову.

— Сделаю.

Лисса вышла вперед.

— Я напишу вам список, что искать.

Северин посмотрел на нее с удивлением.

Она выдержала взгляд.

— Чтобы ничего не забыли.

Я не вмешалась.

В холле нас уже ждали Эйран, Тавин и Агата.

Эйран выглядел лучше, чем вечером, но только если сравнивать с человеком, который вчера едва не упал посреди двора. Темные линии у шеи ушли под ворот, кожа снова приобрела обычный цвет, однако движения оставались слишком осторожными. Он стоял не у двери, а у стены, будто намеренно не занимал центр холла.

Заметил меня и выпрямился.

— Доброе утро.

— Доброе.

Тавин посмотрел на мою папку.

— Если мы попадем в засаду, ты будешь отбиваться документами?

— Некоторые документы режут глубже ножей.

— Надеюсь, медленно.

Агата протянула мне темную перчатку.

— Наденьте на правую руку. В нижнем архиве много старых печатей. После отзыва дара кожа может реагировать на чужие записи.

— Как?

— Жаром, онемением, тошнотой. Если начнете слышать странные слова или видеть то, чего нет, сразу скажите.

Я посмотрела на нее.

— Вы же понимаете, как это звучит после всех моих требований без бреда?

Агата моргнула.

Тавин прыснул.

Даже Эйран едва заметно опустил взгляд, будто прятал улыбку.

Я надела перчатку.

— Хорошо. Если печати начнут вести себя неприлично, скажу.

— Они не ведут себя, — сухо ответила Агата. — Они срабатывают.

— Вот это мне больше нравится.

Мы вышли к каретам.

Ехали не одной процессией. Тавин настоял на трех экипажах и двух группах всадников. В первой карете — Лисса, Марта и я. Во второй — Агата и храмовые документы. Эйран должен был ехать в третьей, но, когда я подошла к своей, увидела его рядом.

— Что-то случилось?

— Тавин решил, что мне нельзя ехать одному.

— И отправил вас ко мне?

— Нет. Я спросил, можно ли ехать с вами. Он сказал, что если ты откажешь, он привяжет меня к багажу.

— Разумно.

Эйран не улыбнулся, но уголок рта дрогнул.

— Можно?

Вопрос прозвучал без нажима.

Я посмотрела на него, потом на карету. Лисса уже сидела внутри и делала вид, что очень занята папкой. Марта смотрела так, будто лично измеряла расстояние между мной и Эйраном.

— Можно. Но если вам станет плохо, я не буду стабилизировать вашу кровь.

— Я не прошу.

— И не будете геройствовать молча.

— Постараюсь.

— Плохой ответ.

— Буду говорить.

Я кивнула.

Он сел напротив, рядом с Мартой. Я — у окна. Лисса устроилась рядом со мной, положив папку на колени, как щит.

Карета тронулась.

Первые минуты все молчали.

За окном дом Лиорданов отступал назад: крыльцо, мокрые яблони, отец у двери, Фенн на ступенях, конюшенный мальчик с открытым ртом. Потом дорога повернула, и дом исчез за деревьями.

Я не почувствовала облегчения.

Но и привычного стыда за отъезд не было.

Раньше каждый раз, покидая Лиорданов, я думала, достаточно ли хорошо сыграла благодарную дочь. Теперь думала только о том, не забыли ли мы вторую копию договора.

— Ты читала все письма Нимеи? — спросила Агата из соседней кареты, когда мы остановились у первой заставы.

Она подошла к нашему окну, пока Тавин разговаривал со стражей.

— Три. Возможно, есть еще.

— Пластина допуска при вас?

Я коснулась внутреннего кармана.

— Да.

Агата кивнула.

— В нижнем архиве не говорите лишнего. Там работают старые храмовые служители. Не все любят Драммонта, но почти все боятся последствий.

— Значит, говорим фактами.

— И задаем только те вопросы, ответ на которые готовы услышать.

Она ушла обратно.

Марта тихо сказала:

— Умеет подбодрить.

Лисса, до этого молчавшая, вдруг спросила Эйрана:

— Вы знали Нимею?

Он повернулся к ней.

Вопрос был неожиданным. Не грубым, но прямым.

— Нет. Я слышал ее имя после брака с Сэйрой. В документах Лиорданов. Не больше.

— А то, что у Сэйры такой же дар, как у матери?

— Знал.

— И не спросили, что с ней случилось?

В карете стало очень тихо.

Я посмотрела на сестру.

Лисса держала папку так крепко, что костяшки пальцев побелели. Она боялась. Но не отступила.

Эйран ответил не сразу.

— Нет. Не спросил.

— Почему?

— Потому что считал, что это семейная история Лиорданов, не связанная с браком.

Лисса кивнула.

— Понятно.

— Нет, — сказал он. — Непонятно. Это было удобно. Не спрашивать о прошлом женщины, чей дар нужен твоему дому, удобно. Так точнее.

Лисса покраснела.

Не от смущения. От того, что получила честный ответ и не знала, куда его положить.

— Спасибо, — сказала она наконец.

— За что?

— За то, что не объяснили мне, почему я не должна задавать такие вопросы.

Эйран опустил взгляд.

— Я слишком долго объяснял людям, что им не нужно спрашивать.

Марта тихо поправила сумку с лекарствами.

— Ничего, иногда даже канцлеры обучаются.

— Иногда даже горничные слишком смелы, — сказал Тавин, открывая дверцу снаружи. — Но я делаю вид, что не слышу, потому что она меня пугает.

Марта посмотрела на него.

— Я вас тоже лечила бы без жалости.

— Вот именно.

Дорога до Лирассена заняла меньше времени, чем я ожидала. Тавин гнал процессии быстро, но не слишком явно. У ворот столицы нас уже ждали храмовые стражи Семигорья. Значит, Агата успела отправить вестника заранее.

Город выглядел тревожно.

Не разрушенно. Не охваченным паникой. Просто люди двигались иначе. Останавливались посреди улиц, смотрели на север, шептались у лавок. Там, где над крышами должна была гореть северная башня, темнел пустой силуэт. Остальные шесть горели ярче обычного, но от этого пустое место казалось еще неправильнее.

Карета ехала по главной дороге к храму, а я смотрела на лица.

Пекарь у своей лавки держал ребенка за плечо, чтобы тот не выбежал на мостовую. Старуха у колодца крестила пальцами воздух по старому деревенскому обычаю, не храмовому. Двое молодых драконов в человеческом облике спорили у лестницы так громко, что прохожие обходили их по дуге. У одного на шее проступали темные линии, похожие на те, что я видела у Эйрана.

Северная линия била не только по нему.

Мое тело дернулось старой привычкой: помочь, закрыть, удержать край.

Я сжала левую руку в кулак.

Марта заметила.

— Дышите.

— Я дышу.

— Как человек, который считает чужую боль своей работой.

Я отвернулась от окна.

Эйран сидел напротив и тоже видел.

Ему было плохо. Не физически сейчас, хотя и это тоже. Хуже: он видел цену того, что потерял дом Тальгардов, когда я забрала свой дар. И не мог попросить вернуть.

— Я найду способ стабилизировать северную линию без тебя, — сказал он тихо.

— Найдите способ без “тебя” вообще. Без любой другой женщины, которую можно вписать мелким почерком.

Он кивнул.

— Да.

Храм Семигорья встретил нас открытыми воротами и закрытыми лицами.

На ступенях стояли храмовые служители в темных одеждах. Никто не кланялся слишком низко, никто не изображал радость. В храме редко радовались важным гостям. Важные гости обычно приносили проблемы.

Агата вышла первой. Показала старшему служителю знак настоятельницы, передала короткий документ. Тот прочитал, посмотрел на меня, потом на Эйрана, потом снова на документ.

— Нижний архив открывается только по решению внутреннего совета храма.

Агата протянула руку.

— Пластину.

Я достала допуск Нимеи.

Служитель изменился в лице.

Не сильно. Но достаточно.

— Откуда это у вас?

— От моей матери, — сказала я. — Нимеи Лиордан.

Он молчал.

— Вы знали ее? — спросила я.

— Я был писцом в нижнем архиве.

— Значит, знали.

Он посмотрел на Агату.

— Настоятельница, это старый допуск. Его срок...

— Допуск носительницы пепельного пламени к собственной записи не имеет срока, если запись не закрыта государем. Государевой печати на отказе нет. Открывайте.

— Нужны свидетели.

— Они перед вами.

Служитель явно хотел спорить. Потом посмотрел на Эйрана. На Тавина. На храмовую охрану Агаты. На меня.

И решил быть живым и осторожным.

— Следуйте за мной.

Нижний архив находился не под главным алтарем, как рассказывали в старых романах, а сбоку, за залом хозяйственных записей. Мы прошли через узкий коридор, где пахло пылью, сушеными травами и мышиным пометом. Лисса чихнула дважды. Тавин шепнул, что великие тайны империи могли бы хотя бы подмести. Марта ткнула его локтем.

Ступени вниз были крутыми. Камень мокрел по краям. Лисса шла в моих старых сапогах и ни разу не поскользнулась, что я сочла маленькой победой над приличной обувью.

Эйран спускался медленно. Один раз он задержался, положив руку на стену.

Я увидела.

Он увидел, что я увидела.

— Могу идти, — сказал он.

— Я не спрашивала.

— Но хотела.

— Да.

— Могу.

— Хорошо.

И мы пошли дальше.

Нижний архив оказался не мрачным подземельем, а длинным залом с низким сводом, множеством шкафов и сухим холодным воздухом. На полках стояли не только книги, но и металлические коробки, керамические тубусы, связки брачных браслетов, сломанные печати, чаши, запечатанные воском. У каждого предмета была бирка.

Имя.

Дата.

Род.

Иногда — пометка.

“Истощена”.

“Отозвана”.

“Погибла при стабилизации”.

“Доступ ограничен”.

Я остановилась у первой же полки.

На бирке было женское имя.

Ровена Харт.

Год — сорок семь лет назад.

Родовой контур: восточная башня.

Пометка: “пламя исчерпано”.

Пламя.

Не жизнь.

Не женщина.

Пламя.

Я протянула руку, но Агата остановила.

— Не трогайте без перчатки.

Я почти забыла, что перчатка уже на мне.

Коснулась бирки.

Никакого видения. Никаких голосов. Просто холодный металл и тонкий укол в пальцах, будто старая печать проверила, имею ли я право читать.

Имя Ровены осталось именем.

Этого было достаточно.

— Сколько их? — спросила Лисса.

Служитель впереди не ответил.

Агата ответила за него:

— Много.

— Почему об этом не знают?

Я посмотрела на полки.

— Потому что все записано.

Лисса не поняла сразу.

Эйран понял.

— То, что записано в архиве, легче назвать учетом, а не тайной.

Агата подошла к центральному столу.

— Нужна запись Нимеи Лиордан. Год двадцать шестой от текущего правления. Нижний контур Семигорья, кризис башен.

Служитель достал связку ключей.

Руки у него дрожали.

— Не все документы сохранились.

— Начните с тех, что сохранились.

Он прошел к дальнему шкафу. Открыл верхний ящик, потом нижний. Достал плоскую металлическую коробку с тусклой синей меткой. На крышке было написано:

НИМЕЯ ЛИОРДАН.ПЕПЕЛЬНОЕ ПЛАМЯ.ВРЕМЕННАЯ СТАБИЛИЗАЦИЯ.

Я смотрела на эти слова, и во мне ничего не дрогнуло.

Потому что иногда боль не приходит сразу. Иногда она смотрит на тебя с крышки архивной коробки и ждет, пока ты сама подойдешь.

Агата сломала старую печать. Не силой — храмовым ключом. Воск раскрылся, крышка щелкнула.

Внутри лежали документы, тонкая цепочка с обломанным храмовым знаком, несколько серых пластин и маленький тканевый мешочек.

Агата взяла документы.

Я — мешочек.

В нем был пепел.

Не обычный. Слишком мелкий, мягкий, с легким серебристым оттенком.

— Что это? — спросила Лисса.

Агата молчала.

Я уже знала.

— Остаток дара, — сказала я.

Слова вышли сухими.

Не было крика.

Не было слез.

Только маленький мешочек в моей ладони и понимание, что от части моей матери в этом архиве оставили пепел с биркой.

Эйран отвернулся.

Тавин выругался тихо, без обычной насмешки.

Марта подошла ко мне, но не коснулась.

Правильно.

Если бы она коснулась, я могла бы рассыпаться.

А мне нужно было читать.

— Документы, — сказала я.

Агата положила первый лист на стол.

“Согласие носительницы на временное участие в стабилизации нижнего контура”.

Подпись Нимеи.

Ровная.

Второй лист.

“Продление участия в связи с угрозой повторного обвала”.

Подпись Нимеи.

Менее ровная.

Третий.

“Состояние источника нестабильно. Рекомендовано ограничение контактов с семьей во избежание эмоционального сопротивления процедурам”.

Я подняла глаза.

— Эмоционального сопротивления.

Агата сжала губы.

Четвертый лист был не копией. Оригинал. Чернила темнее, бумага лучше. Внизу — две подписи.

Одна — старшей настоятельницы того времени.

Вторая...

Я не сразу узнала.

Не потому что почерк был незнакомый.

Потому что не ожидала увидеть это имя рядом с матерью.

Орис Драммонт.

Тогда еще не хранитель имперских архивов. Должность ниже: младший советник по брачным и родовым печатям.

Я положила лист на стол.

— Вот когда он начал.

Эйран наклонился над документом.

— Драммонт курировал процедуру Нимеи?

Агата ответила:

— Похоже на то.

— Ему тогда было около двадцати пяти, — сказал Тавин. — Слишком молод для самостоятельного решения.

— Значит, был старший, — сказала я.

Мы начали искать.

Не красиво и не торжественно. Просто открывали лист за листом, сверяли даты, подписи, приложения, отметки на полях. Лисса переписывала имена. Марта складывала документы по порядку. Тавин проверял печати. Эйран знал, какие формулировки были обычными для имперского архива, а какие добавили специально. Агата расшифровывала храмовые отметки.

Через час стол был завален бумагами.

И картина стала хуже.

Нимею сначала действительно привлекли добровольно. Три ночи стабилизации после обвала нижнего контура. Потом обнаружили, что ее пепельное пламя очищает не только трещину, но и старую порчу в башенной системе. Потом процедуру продлили. Потом ее состояние ухудшилось. Потом контакты с семьей ограничили. Потом Драммонт предложил “перенос остаточного пламени в резервную чашу для предотвращения потери ценного ресурса”.

Ценного ресурса.

Я прочитала фразу вслух.

Лисса закрыла рот рукой.

Эйран стоял слишком неподвижно.

— Продолжайте, — сказала я.

Агата перевернула лист.

“Носительница Нимея Лиордан проявляет признаки отказа от дальнейшего участия. Возможна дестабилизация нижнего контура при прекращении процедур. Рекомендуется временное удержание до завершения переноса.”

— Удержание, — тихо сказал Тавин.

Он больше не шутил.

Мне хотелось сесть.

Я не села.

— Кто подписал?

Агата посмотрела на нижнюю часть листа.

— Старшая настоятельница Вэрра Шаэль. Орис Драммонт. И представитель государственного совета.

— Имя.

Она помолчала.

— Лорд Кайрен Сэвар.

Лисса подняла голову.

— Сэвар? Как государь?

— Дядя нынешнего государя, — сказал Эйран. — Был регентом при прежнем кризисе башен.

Вот и государство.

Не только Драммонт. Не только храм. Не только драконьи дома.

Вся система, каждый кусок которой мог потом сказать: я отвечал только за свою часть.

Я взяла следующий лист.

Там было меньше строк.

“Перенос завершен частично. Носительница утратила способность к самостоятельному удержанию пепельного пламени. Физическое состояние критическое. Возвращение в семью нецелесообразно. В публичную запись внести: смерть от лихорадки.”

Комната стала слишком узкой.

Я слышала, как Лисса заплакала. На этот раз не пыталась сдержаться.

Марта тихо сказала что-то ей, посадила на стул.

Эйран шагнул ко мне, но остановился. Сам. Без моего взгляда.

Я смотрела на лист.

Смерть от лихорадки.

Вот так умерла моя мать.

Чернилами.

Я положила документ на стол.

— Где ее тело?

Служитель, все это время стоявший у полки, побледнел.

— Госпожа...

— Где?

Агата ответила вместо него:

— Если перенос завершали в нижнем крыле, тело могли не выдать семье. Погребение при храме.

— Могли?

Она посмотрела на служителя.

Тот опустил глаза.

— Есть закрытый двор. Для тех, чьи тела нельзя было вернуть из-за остаточной нестабильности дара.

Остаточной нестабильности.

Я закрыла глаза.

Не плакать.

Не сейчас.

Сначала имена.

Потом могилы.

Потом слезы.

— Покажете.

— Сейчас? — спросил служитель.

— После записей.

Голос был мой. Спокойный. Настолько спокойный, что Марта посмотрела на меня тревожно.

Я взяла документ с “переносом остаточного пламени”.

— Где резервная чаша?

Агата подняла глаза.

Служитель не ответил.

Я посмотрела на него.

— Если в мешочке только остаток дара, значит, часть пламени куда-то перенесли. Где чаша?

Он сглотнул.

— Такие чаши хранились в башенных архивах.

— В каких?

— Зависит от назначения.

Эйран тихо сказал:

— Центральная родовая защита.

Я повернулась к нему.

Он смотрел на документ. Лицо было бледным, но теперь не от приступа.

— Что?

— Если пепельное пламя Нимеи очищало старую порчу, его могли использовать для стабилизации родовых линий. Не только нижнего контура.

Агата очень медленно положила руку на следующий лист.

— Здесь есть отметка передачи.

Я подошла ближе.

Внизу, на поле, мелко:

“Остаточный очищающий ресурс передан в закрытое хранение при доме Тальгард. Доступ ограничен. Основание: профилактика порчи северной линии.”

Несколько секунд я просто смотрела на эти слова.

Дом Тальгард.

Северная линия.

Эйран понял раньше, чем я сказала.

— Нет.

Но это “нет” ничего не меняло.

Мое горло сжалось так, что слова вышли не сразу.

— Часть пламени моей матери была передана в ваш род.

Эйран стоял как человек, которому только что положили на руки не вину даже — наследство из чужой смерти.

— Я не знал.

Я подняла руку.

Он замолчал.

Не потому что я приказала. Потому что понял.

— Не сейчас, — сказала я.

Он кивнул.

Агата продолжила читать отметку.

— “Использовать как основу при будущей совместимости с линией Лиордан.” Боги.

Тавин подошел к столу.

— Что это значит?

Я уже знала.

Откуда мой дар так точно подошел Тальгардам.

Почему брачный обряд взял меня так глубоко сразу.

Почему черная порча Эйрана с первого дня тянулась ко мне не как к новой силе, а как к знакомой.

Потому что до меня в северной линии уже было пепельное пламя Лиорданов.

Пламя моей матери.

Эйран произнес очень тихо:

— Моя кровь держалась на ее остаточном даре еще до нашего брака.

Агата закрыла глаза.

— А когда он начал иссякать, Драммонт нашел дочь.

Лисса всхлипнула.

Марта обняла ее за плечи.

Я взяла мешочек с пеплом и сжала в ладони так бережно, как смогла.

Все стало слишком ясным.

Меня не просто выбрали после исчезновения Виверны.

Меня подготовили документы задолго до того, как я пришла в платье, сшитое для другой.

Я была не случайной заменой.

Я была продолжением уже использованной женщины.

Дочерью, которую привели туда, где еще тлел украденный огонь матери.

В зале архива стало холодно.

На этот раз я не стала думать, магия это или нет. Иногда достаточно правды, чтобы замерзнуть.

Эйран тихо сказал:

— Сэйра.

— Нет.

Слово вышло сразу.

Он остановился.

— Я не хочу сейчас слышать ни извинения, ни обещания, ни ваше “я не знал”. Не потому что вы лжете. Потому что мне нужно не это.

— Что тебе нужно?

Я посмотрела на документы.

Потом на мешочек с пеплом.

Потом на полки с женскими именами.

— Копии всего. Списки всех женщин с пепельным пламенем. Место погребения Нимеи. И путь к хранилищу Тальгардов, где держали остаток ее дара.

Эйран кивнул.

— Доступ к закрытому хранению дома Тальгард открою я.

— Нет.

Он замер.

— Почему?

— Потому что если вы откроете, это будет ваша милость. Мне нужен законный доступ как дочери Нимеи и носительнице того же дара. Подпишите не разрешение, а признание моего права.

Он смотрел на меня несколько секунд.

Потом сказал:

— Да.

Не спорил.

Не пытался сделать быстрее, проще, удобнее.

Просто да.

Агата уже писала распоряжение храмовому писцу. Тавин вместе с Лиссой снимал копии с отметок. Марта стояла у полок и читала имена на бирках. Тихо. По одному. Будто проверяла, что они еще существуют.

— Ровена Харт, — сказала она. — Мирна Остер. Илла Сайр. Нимея Лиордан...

Я закрыла глаза.

Марта продолжала:

— Сэйра Лиордан.

Я открыла глаза.

— Что?

Она стояла у соседней полки, держа в руке тонкую металлическую бирку.

На ней было мое имя.

Сэйра Лиордан.Пепельное пламя.Совместимость с северной линией Тальгард.Статус: активна.

Дата стояла за два месяца до моей свадьбы.

За два месяца.

До того, как отец сказал мне, что дом Тальгард оказал честь нашему роду.

До того, как мне показали платье.

До того, как Эйран произнес клятвы без тепла и жестокости.

Я подошла к Марте.

Взяла бирку.

Металл был холодным.

— Они внесли меня в архив до согласия.

Агата выругалась впервые за все время, коротко и совсем не храмово.

Тавин медленно повернулся к Эйрану.

Эйран не смотрел на брата.

Он смотрел на бирку.

На мое имя.

На дату.

Потом сказал:

— Драммонт не просто воспользовался кризисом. Он вел эту линию заранее.

— Зачем? — спросила Лисса.

Агата взяла бирку, проверила оборот.

Там была еще одна отметка. Очень мелкая.

“При неудаче восстановления Сольвейн — использовать Лиордан как долгосрочный источник. При возвращении Сольвейн — рассмотреть перенос.”

Перенос.

От меня к Виверне.

От Виверны к башням.

От женщин к власти.

Я почувствовала, как пепельное пламя поднялось внутри.

Не от чужой боли.

От злости.

Сухое, серое, ровное. Оно прошло по пальцам под перчаткой, но не обожгло. Впервые после отзыва дар не просил закрыть трещину. Он просто был со мной.

Мой.

— Пишите копии, — сказала я. — Все.

Служитель у полки осторожно произнес:

— Госпожа, часть записей может быть закрыта государевой печатью.

Я повернулась к нему.

— Тогда составьте список закрытых записей с номерами. Если откажете, я запрошу через государя. Если номера исчезнут, я вернусь с Агатой, Тавином, канцлером и всеми женщинами, чьи имена еще найду. Выбирайте, что для архива спокойнее.

Он побледнел.

— Я составлю список.

— Быстро.

Работа заняла еще два часа.

Когда мы вышли из нижнего архива, день уже перевалил за полдень. Лисса несла папку с копиями, прижимая к груди так крепко, будто боялась, что бумага убежит. Тавин держал список закрытых записей. Агата — коробку Нимеи, официально переданную мне под временное хранение до разбирательства. Марта несла мешочек с пеплом, потому что я попросила ее. Сама я боялась сжать его слишком сильно.

Эйран шел рядом.

Молчал.

Не тяжелым молчанием, которым раньше закрывал разговор. Другим. Таким, в котором человек наконец понимает, что говорить первым не имеет права.

На верхней площадке храма нас ждал государев посланник.

Не тот молодой, что приезжал к Лиорданам. Другой. Старше, с узким лицом и быстрыми глазами. Рядом — двое стражников в форме дворцовой канцелярии.

— Госпожа Лиордан, — сказал он.

— Да.

— Государь принял ваши условия частично. Он приглашает вас на закрытое совещание во дворец сегодня вечером.

Тавин резко усмехнулся.

— Как щедро.

Посланник не посмотрел на него.

— Также государь требует присутствия канцлера Тальгарда.

Эйран шагнул вперед.

— Я прибуду.

Я посмотрела на него.

Он поймал мой взгляд.

— Если смогу идти как свидетель и глава рода, а не как человек, которому нужно доказать, что он еще держится, — добавил он.

Неплохо.

Учится быстро, когда перестает считать себя единственным учителем в комнате.

Посланник продолжил:

— Госпожа Сольвейн также будет доставлена под храмовой охраной.

— Виверна? — спросила Агата. — Ее клятва не снята.

— Государь считает ее свидетельство необходимым.

Агата стала холодной.

— Государь может считать что угодно. Я не выпущу женщину с активной черной клятвой в зал совещаний без защитного контура.

— Это можно обсудить.

— Нет. Это можно принять.

Посланник чуть сжал губы.

— Я передам.

Он повернулся ко мне.

— Ответ государь ожидает сейчас.

Я оглянулась на лестницу, ведущую в нижний архив.

Там, в холодном зале, лежали имена женщин, которых десятилетиями превращали в строчки. В моей папке была дата, доказывающая, что меня выбрали до согласия. В коробке Агаты — записи о смерти матери. В закрытом хранении Тальгардов, возможно, еще тлел остаток ее пламени.

А во дворце государь хотел совещание.

Хорошо.

Пусть хочет.

— Я приду, — сказала я.

Посланник кивнул.

— К вечернему часу.

— При моих условиях.

— Государь принял их частично.

Я посмотрела ему в глаза.

— Тогда и я приду частично. Мое имя, мои документы и мои свидетели будут в зале. Мой дар — нет. До полного письменного согласия.

Тавин тихо сказал:

— Записать бы.

Лисса уже доставала лист.

Посланник понял, что легче согласиться.

— Я передам дословно.

— Передайте.

Когда он ушел, Агата повернулась ко мне:

— Вы уверены?

— Нет.

— Хорошо. Уверенные люди чаще всего несут беду.

Мы вышли из храма на широкие ступени.

Лирассен шумел внизу. Над городом горели шесть башен. Седьмая оставалась темной. Ветер тянул с севера, сухой и холодный, хотя день был теплым.

Эйран остановился рядом со мной.

— Закрытое хранение Тальгардов находится под дворцом. Я подпишу признание твоего права до совещания.

— Хорошо.

— Если там правда есть остаток пламени Нимеи...

— Не продолжайте.

Он замолчал.

Я посмотрела на темную башню.

— Я не знаю, что сделаю, когда увижу.

— Я не буду тебя останавливать.

— Даже если это ударит по вашему роду?

Он ответил не сразу.

— Особенно если это должно ударить по моему роду.

Я повернулась к нему.

Эйран выглядел усталым. Больным. Слишком бледным для человека, который собирался идти во дворец спорить с государем и кругом. Но в его лице больше не было прежнего удобного холода.

Это еще не искупало.

Но уже мешало ненавидеть просто.

— Посмотрим, — сказала я.

Он кивнул.

На ступенях ниже Лисса спорила с Тавином о порядке копий. Марта объясняла храмовому служителю, что коробку Нимеи нельзя ставить на мокрую ступень. Агата писала новый запрос прямо на стене, используя папку как стол.

Жизнь продолжалась очень некрасиво.

Без величия.

Без музыки.

С мокрыми подолами, усталыми людьми, плохими перьями и документами, которые пахли пылью.

И именно поэтому я ей поверила.

К вечеру мы должны были войти во дворец.

Но уже не так, как раньше.

Не жена у кресла канцлера.

Не источник в рукаве.

Не замена серебряной невесты.

Я несла имя матери в коробке с храмовой печатью, собственное имя на архивной бирке и список женщин, которых слишком долго называли временной мерой.

Если дворец хотел совещание — он его получит.

Только говорить теперь будем не шепотом.