ГЛАВА 12. Пепел тоже умеет защищать

До дворца мы не доехали.

Это стало понятно не сразу.

Сначала все выглядело как обычная предосторожность: Тавин изменил маршрут, не стал вести кареты по главному мосту, отправил вперед двух всадников и приказал держать окна закрытыми. Лирассен к вечеру был нервным. На улицах стояли люди, у лавок спорили громче обычного, у храмовых фонарей горели лишние свечи. Погасшая северная башня висела над городом как плохая мысль, от которой никто не мог отделаться.

Я сидела в карете напротив Эйрана и держала папку с копиями на коленях.

Рядом со мной Лисса перебирала листы так тихо, что бумага почти не шуршала. Марта смотрела в окно через узкую щель в занавеске. Агата ехала во второй карете с коробкой Нимеи и храмовыми печатями. Тавин — верхом впереди.

Эйран выглядел хуже, чем хотел показать.

Это было видно по мелочам. Он не откидывался на спинку, потому что так труднее контролировать дрожь в руках. Дышал неглубоко. Когда карета подпрыгивала на стыках мостовой, у него напрягалась челюсть. Но он молчал.

Раньше я бы уже спросила, где болит.

Не спросила.

Не потому что мне было все равно. Потому что между заботой и старой обязанностью еще не выросла нормальная граница, а я не хотела снова перепутать.

Марта не выдержала первой.

— Ваше светлость, настой в дорожной фляге.

Эйран посмотрел на нее.

— Я помню.

— Память не лечит.

Он взял флягу.

— Вы всегда так разговариваете с больными?

— Только с упрямыми.

— Значит, часто.

— В последнее время слишком.

Лисса тихо кашлянула, пряча улыбку.

Эйран выпил настой, поморщился и вернул флягу Марте.

— Отвратительно.

— Значит, Агата не разбавляла для слабых.

— Утешает.

Я смотрела на папку.

Нимея Лиордан.

Ровена Харт.

Мирна Остер.

Илла Сайр.

Сэйра Лиордан.

Имена лежали в бумаге, но уже не молчали. Теперь у них были даты, печати, подписи. У некоторых — последние строки, холодные, как камень: “пламя исчерпано”, “контакт с семьей нецелесообразен”, “возврат невозможен”.

Я думала, что, найдя документы матери, почувствую хоть какое-то завершение.

Не почувствовала.

Правда не закрыла рану. Она только показала, насколько глубоко ее резали.

Карета свернула в более узкую улицу. Колеса застучали по неровной брусчатке. Снаружи стало тише.

Марта сразу напряглась.

— Здесь не должно быть так пусто.

Эйран поднял голову.

— Где мы?

Лисса приоткрыла занавеску с другой стороны.

— Похоже на старый квартал у складов.

Я нахмурилась.

— Тавин не повел бы нас здесь без причины.

Карета резко остановилась.

Не плавно, как у ворот.

С рывком.

Лисса едва не ударилась о стенку. Эйран схватился за ремень у окна, но тут же выпрямился. Марта одной рукой удержала сумку с лекарствами, другой — меня за плечо.

Снаружи раздался короткий свист.

Не стража Тавина.

Другой.

Эйран поднялся.

— Сидеть.

Я тоже поднялась.

— Не начинайте.

— Сэйра.

— Я сказала, не начинайте.

Он встретил мой взгляд и, к моему удивлению, не стал приказывать дальше.

За дверцей послышался голос Тавина:

— Все внутри?

— Да, — ответил Эйран.

— Не выходить. Спереди завал. Сзади тоже. Очень аккуратный.

Марта тихо выругалась.

Лисса побледнела.

Я сняла папку с колен и сунула ей.

— Держи.

— Что происходит?

— Нас остановили.

— Кто?

— Сейчас узнаем.

Снаружи ударили.

Не по карете — по земле. Глухо, тяжело. Потом еще раз. Карета слегка качнулась. Лошадь тревожно заржала, кто-то из стражников Тавина коротко скомандовал.

Агата из второй кареты крикнула:

— Печати на дороге! Не наступать в серый круг!

Дверца нашей кареты дернулась.

Марта мгновенно поставила ногу на нижнюю планку, не давая открыть. Эйран встал рядом, но я уже видела, как боль прошла по его лицу. Он не был готов к драке. Не такой.

— Отойдите от двери, — сказал он.

— Нет, — ответила Марта.

— Марта.

— Я глухая, когда мужчины ранены и командуют.

Дверцу ударили сильнее.

Снаружи заговорил незнакомый мужчина:

— Госпожа Лиордан, вам не причинят вреда, если вы выйдете добровольно. Приказ о доставке носительницы дара.

Лисса за моей спиной прошептала:

— Приказ? Чей?

Я подошла ближе к двери, но не открыла.

— Назовите себя.

Пауза.

— Служба архивной охраны.

Эйран резко побледнел.

— У архивов нет права вооруженной доставки без государственной печати.

Мужчина снаружи ответил слишком быстро:

— Государственная печать будет представлена после доставки.

Тавин рассмеялся. Холодно.

— Удобно. Сначала похищение, потом бумага.

Раздался звон металла.

Первый удар приняли люди Тавина.

Я услышала, как кто-то вскрикнул. Не смертельно, скорее от боли. Лошади дернулись. Агата снова крикнула что-то о печати на мостовой. Потом в воздухе запахло горелой солью.

Не драконьим пламенем.

Архивной магией.

Сухой, канцелярской, неприятно чистой.

Такая магия не рвет и не взрывает. Она связывает. Запрещает. Ограничивает доступ. Делает тело приложением к приказу.

— Они не пришли убивать, — сказал Эйран. — Им нужна Сэйра живой.

— Как утешительно, — сказала Марта.

Лисса схватила меня за левую руку.

— Они хотят забрать тебя?

— Не только. Им нужны документы.

Я посмотрела на папку у нее в руках.

— Спрячь под сиденье. Быстро.

Она подчинилась, но рука дрожала. Я взяла у нее верхний лист, сложила и сунула себе за корсаж. Если папку найдут, хотя бы часть останется.

Дверцу снова ударили.

На этот раз замок треснул.

Эйран сделал движение вперед.

Я положила руку ему на грудь.

Он замер.

Не от силы. От неожиданности.

— Не вы, — сказала я.

— Сэйра...

— Вы выйдете — они спровоцируют вас. Канцлер напал на архивную охрану, будучи отстраненным, в состоянии поврежденной печати. Красиво ляжет в их протокол.

Он стиснул зубы.

— Тогда что?

Я посмотрела на правую руку в темной перчатке.

Пепельное пламя шевельнулось внутри.

Не от боли Эйрана.

Не от башни.

От угрозы.

Я вспомнила слова Агаты в саду: “Вы пока не умеете пользоваться силой, если рядом никто не умирает”.

Что ж.

Учиться иногда приходится быстро.

Дверца распахнулась.

На пороге стоял мужчина в сером дорожном плаще. Лицо закрыто до носа, на груди — не герб, а металлическая пластина с архивным знаком. За его спиной виднелись еще двое. На мостовой под ногами у них светились тонкие линии серого круга.

Магические путы.

Не для нас всех.

Для меня.

Я поняла это сразу, потому что браслета на руке не было, а печать все равно искала место, где раньше была привязка.

Мужчина протянул руку.

— Госпожа Лиордан, выйдите.

Я посмотрела на его ладонь.

— Нет.

Он не удивился.

— В таком случае мы вынуждены применить удержание.

— Очень архивное слово для похищения.

— Вы нестабильная носительница дара. Ваша доставка необходима для безопасности столицы.

Эйран за моей спиной сказал:

— Еще одно слово — и я сорву с вас эту пластину вместе с кожей.

Мужчина чуть повернул голову.

— Ваше светлость, ваше вмешательство будет расценено как сопротивление процедуре.

— Прекрасно. Я давно хотел оказаться в ваших бумагах с пометкой “невежлив”.

Тавин снаружи крикнул:

— Брат, не трать лучшие фразы без меня!

Я шагнула к выходу.

Эйран тихо произнес:

— Не выходи в круг.

— Не собираюсь.

Мужчина сделал движение.

Не быстро, но достаточно.

Серая линия на мостовой дернулась к моим ногам, как тонкая лента. Не живая. Просто активированная. Она искала кожу, кровь, дар, чтобы сомкнуть удержание.

Раньше я бы отступила.

Или потянулась к Эйрану, потому что его пламя могло сжечь внешнюю печать.

Теперь я подняла правую руку.

Пепельное пламя вышло тихо.

Без огненной стены, без шума, без красивого света. Под перчаткой стало сухо и горячо, ткань на пальцах посерела. Серый круг на мостовой дошел до края кареты.

Я опустила ладонь.

Не на печать.

Рядом.

Пепел лег тонким слоем по брусчатке, как мука на столе перед тестом. Серая линия архивного удержания коснулась его и остановилась.

Мужчина дернулся.

— Что вы делаете?

— Не знаю, — честно сказала я. — Но мне нравится.

Пепельное пламя пошло дальше.

Не нападало. Не жгло людей. Оно просто выжигало из печати приказ. Не камень, не металл, не мостовую — только формулировку, спрятанную в магической линии: доставить, удержать, ограничить волю, признать нестабильной.

Слова рассыпались без звука.

Серая линия погасла.

Мужчина отступил.

— Носительница активна! Второй круг!

Слева вспыхнула новая печать.

Вот теперь стало больно.

Она ударила не по ногам, а по правой руке, прямо в ожог от браслета, как будто знала, где была старая привязка. Я вскрикнула и едва не упала. Эйран подхватил меня за плечи, но не закрыл собой. Не успел или понял, что нельзя.

— Сэйра!

— Не трогайте руку!

Марта уже была рядом. Как она выбралась из кареты, я не поняла. В одной руке у нее был тяжелый дорожный подсвечник. Да, подсвечник. Откуда он взялся в карете, не знаю. Наверное, Марта возила с собой бытовую угрозу на всякий случай.

Она ударила ближайшего архивного человека по кисти.

Тот выругался, пластина у него из руки выпала на мостовую.

— Не лезьте к моей госпоже, — сказала Марта.

Лисса сзади крикнула:

— Сэйра, справа!

Я повернулась.

Третий человек пытался обойти карету и добраться до папки, которую, кажется, заметил под сиденьем. Лисса держала дверцу изнутри, бледная, но упрямая.

Эйран хотел шагнуть туда, но его согнул приступ.

Северная линия в крови отозвалась на архивную магию. Он схватился за стенку кареты. Золотой жар прошел по его руке, но вышел неровно, рваными вспышками.

Тавин увидел.

— Эйран!

В этот момент я поняла, насколько хорошо была рассчитана засада.

Архивные печати связывают меня.

Их магия провоцирует приступ у Эйрана.

Тавин отвлекается на брата.

А кто-то забирает документы.

Не драка. Процедура.

Драммонт все еще думал бумагами, даже на мостовой.

Я сжала зубы и шагнула вниз.

Правая нога коснулась брусчатки за пределами погасшего круга. Вторая линия тут же дернулась ко мне, но я уже знала, что искать.

Не боль.

Приказ.

В каждой печати был приказ. Как в договоре. Как в приложении. Как в той строке, где Нимею назвали источником.

Я опустила ладонь к земле.

Пепельное пламя поднялось резче.

В этот раз оно не просто стерло линию. Оно прошло по ней обратно, к металлическим пластинам на груди нападавших. Одна пластина почернела и треснула. Мужчина вскрикнул, хватаясь за плащ. Не от ожога — от того, что его собственная привязка к приказу оборвалась.

Он упал на колено.

Другой попытался бежать.

Тавин настиг его за три шага, сбил с ног и прижал лицом к мокрой мостовой.

— Лежать. Я сегодня очень раздражен.

С третьим разобралась Агата.

Она вышла из второй кареты с храмовой печатью в руке и сказала одно слово:

— Стоять.

Это не было волшебным приказом. Просто ее люди уже перекрыли выход, а под ногами третьего вспыхнула храмовая ограничительная линия — открытая, видимая, законная. В отличие от архивной, она не тянулась к крови. Только держала тело на месте до решения свидетеля.

Мужчина застыл.

Марта помогла Лиссе выбраться.

— Документы?

Лисса подняла папку.

— Целы.

— Руки?

— Дрожат.

— Пройдет.

— Вы ударили его подсвечником.

— Удачно.

Лисса вдруг коротко рассмеялась. Нервно, почти с испугом. Потом тут же закрыла рот.

Я хотела улыбнуться, но боль в руке ударила так, что ноги подогнулись.

Эйран оказался рядом.

— Можно?

Один вопрос.

Я кивнула.

Он поддержал меня под локоть левой рукой, не касаясь ожога. Сам едва стоял, но держал аккуратно.

— Вам хуже, — сказала я.

— Тебе тоже.

— Это не соревнование.

— Тогда не проигрывай.

— Глупая фраза.

— Я знаю.

И почему-то именно эта нелепая короткая перепалка удержала меня в сознании лучше любого настоя.

Агата подошла к первому нападавшему и сорвала с него маску.

Мужчина был молодым. Лет тридцать. Не похож на убийцу. Усталое лицо писца, который слишком долго работал с закрытыми приказами и однажды перестал различать бумагу и людей.

— Имя, — сказала Агата.

Он молчал.

Тавин прижал своего пленника сильнее.

— Мы можем устроить хоровое признание. Начнем с того, кому больнее лежать.

Первый мужчина сглотнул.

— Рендик. Архивный исполнитель второй степени.

— Кто отдал приказ?

— Доставка носительницы была оформлена...

Агата перебила:

— Имя.

Он посмотрел на меня.

На мою руку. На погасший круг. На треснувшую пластину.

— Лорд Драммонт.

Никто не удивился.

Но все равно стало холодно.

— Где он? — спросил Эйран.

Рендик молчал.

Тавин поднял своего пленника на ноги, заломив ему руку.

— Могу спросить у второго.

— Не знаю, — быстро сказал Рендик. — Приказы пришли через архивный канал. Нам сказали доставить госпожу Лиордан в очистительное помещение до новолуния.

Агата резко подняла голову.

— Какое очистительное помещение?

Рендик побледнел.

Он понял, что сказал лишнее.

Я сделала шаг к нему, несмотря на боль.

— Что значит очистительное?

— Нестабильные источники... — он запнулся.

Тавин тихо сказал:

— Договори.

— Нестабильные источники переводят в закрытый контур для удаления лишних привязок.

Лишних.

Я посмотрела на Агату.

Ее лицо стало старым.

— Это запрещенный обряд, — сказала она. — Не очистка. Извлечение.

Эйран рядом со мной перестал дышать на секунду.

— Они хотели вытащить ее пламя?

— Да, — ответила Агата. — И, судя по сроку до новолуния, подготовка уже идет.

Лисса прижала папку к груди.

— Зачем до новолуния?

Агата посмотрела на темнеющее небо над узкой улицей.

— В новолуние старые брачные контуры легче переписать. Если из Сэйры извлечь остаток пепельного пламени, его можно попытаться перенести.

— В Виверну, — сказала я.

Рендик дернулся.

Ответ был на его лице.

Все стало ясно.

Драммонт не просто хотел вернуть Виверну в печать. У нее не было моего дара. Поэтому он собирался взять мое пламя и вложить в нее — или в контур через нее. Женщина с чужим пламенем. Идеальная “настоящая” невеста, усиленная остатком запасной жены.

Я почувствовала тошноту.

Не от магии. От смысла.

— Она знает? — спросил Эйран.

Рендик молчал.

Эйран сделал шаг к нему.

В воздухе сразу стало жарче.

— Она знает?

Рендик выдохнул:

— Госпожа Сольвейн сопротивлялась последнему усилению. Лорд Драммонт сказал, что после очистки сопротивление будет неважно.

Эйран закрыл глаза.

Я впервые увидела, как ярость в нем не находит выхода, потому что любой выход сейчас будет подарком врагу.

Агата сказала:

— Пленных в храмовую стражу. Пластины изъять. Дорогу проверить на вторичные печати. Нам нельзя ехать во дворец обычным путем.

— Мы едем за Виверной, — сказал Эйран.

Тавин кивнул.

— Да.

Я посмотрела на них.

— Нет.

Оба повернулись.

— Мы едем не “за Виверной”, — сказала я. — Мы едем сорвать обряд. Если будем спасать только ее, Драммонт переставит цель. Ему нужно пламя. Мое, остаток Нимеи, любая женщина с подходящей линией. Надо найти место обряда.

Агата уже листала изъятые пластины.

— Очистительное помещение не во дворце. Драммонт не рискнул бы там после побега.

Рендик молчал.

Марта подошла к нему с подсвечником.

— Я не люблю повторяться.

Он сглотнул.

— Старый архив водных пошлин. Под северным мостом.

Тавин посмотрел на Эйрана.

— Это рядом с башенной линией.

— Да, — сказал Эйран. — И там есть подземный ход к северной башне.

Агата резко закрыла ладонь на пластинах.

— Значит, они могут начать сегодня.

— До новолуния еще сутки, — сказала Лисса.

— Подготовка сегодня, завершение завтра, — ответила Агата. — Но если они поймут, что засада провалилась, ускорятся.

Я посмотрела на свою руку.

Перчатка на правой ладони прогорела по краям. Под ней кожа ныла, но пепельное пламя больше не дрожало испуганно. Оно было тихим. Собранным. Как будто впервые за долгое время поняло: защищать можно не только чужую башню.

Можно себя.

— Тогда едем сейчас, — сказала я.

Эйран сразу ответил:

— Ты ранена.

— Все ранены.

— Тебя пытались забрать для извлечения дара.

— Именно поэтому я должна быть там, где решается, что с ним делать.

— Я не позволю тебе войти в это место.

Тишина.

Не громкая.

Но все услышали старую форму.

Я повернулась к нему.

Он понял раньше, чем я сказала.

Лицо изменилось.

— Прости, — произнес он сразу. — Не имел права так сказать.

Я держала его взгляд.

— Нет. Не имели.

— Я хотел сказать... — он остановился. Подобрал заново. — Я боюсь, что там тебя снова попытаются взять через печать. Я хочу предложить другой порядок: сначала разведка Тавина, храмовые печати Агаты, потом ты входишь только если сама решишь и только с выходом за спиной.

Это уже был другой разговор.

— Принимается, — сказала я.

Тавин посмотрел на брата.

— Записать в семейный прогресс?

— Молчи, — сказал Эйран.

— С удовольствием. Но позже.

Агата быстро распорядилась: двух пленных — в храм, одного с Тавином для указания входа, кареты оставить, пересесть на лошадей и малую храмовую повозку для документов. Лиссу я хотела отправить обратно в храм, но она встала передо мной с папкой и сказала:

— Нет.

— Лисса.

— Нет. Я могу переписать, заметить, спрятать, передать. Я не буду лезть в драку, но документы без меня вы потеряете в первой луже.

Марта кивнула.

— Она права.

— Вы обе сговорились?

— Еще утром, — сказала Лисса.

Я посмотрела на нее и вдруг поняла, что передо мной уже не сестра, которую нужно защищать от правды. Она все еще боялась. Очень. Но больше не просила вынести ее из комнаты, где происходит страшное.

— Хорошо, — сказала я. — Но если Тавин скажет уходить, уходишь.

— Если ты тоже.

— Не торгуйся.

— Учусь у тебя.

Марта снова сунула мне флягу.

— Пейте.

— Что это?

— Не спрашивайте.

Я выпила.

Горько, кисло, обидно для языка.

— Вы решили меня отравить до Драммонта?

— Если бы решила, вкус был бы лучше.

Через четверть часа мы уже двигались к северному мосту.

Не парадно. Не как делегация к государю. Скорее как плохо собранная группа людей, у которых слишком мало времени и слишком много причин не доверять улицам. Тавин ехал впереди с двумя стражниками и пленным Рендиком. Агата — рядом со мной в храмовой повозке. Лисса и Марта сидели сзади, держа документы. Эйран ехал верхом слева, хотя я видела, что седло дается ему тяжело.

Я не сказала ему слезть.

Он не сказал мне остаться.

Иногда перемирие выглядит именно так.

Старый архив водных пошлин находился под северным мостом, там, где городские каналы уходили в темные каменные рукава. Когда-то здесь собирали плату с судов, и в подземных комнатах хранились книги, мокрые от речного воздуха. После переноса торговых рядов архив закрыли. Официально — из-за сырости. Неофициально, как сказал Тавин, потому что под ним проходила старая башенная линия.

Идеальное место для обряда, который не должен попасть в протокол.

Мы остановились за складом с бочками. Пахло рыбой, мокрой веревкой и гнилым деревом. Где-то под мостом плескалась вода.

Тавин спрыгнул с коня и вытащил Рендика за ворот.

— Вход.

Тот указал на низкую арку за зарослями сухого камыша.

— Там.

Агата проверила порог храмовой пластиной. Та сразу потемнела.

— Внутри активные печати.

— Сколько людей? — спросил Эйран.

Рендик сглотнул.

— Шестеро архивных. Двое мастеров контура. И... госпожа Сольвейн.

— Она уже там? — спросила я.

Он кивнул.

— Ее привезли после полудня. Сказали, для снятия клятвы.

Эйран сжал повод так, что кожа перчатки скрипнула.

Я посмотрела на темную арку.

Внутри, возможно, была Виверна. Женщина, которая хотела мое место, ранила меня словами, входила в мои покои с ключом, но теперь сама лежала на столе чужого обряда. Если Драммонт успеет, ее используют не меньше, чем меня. Просто назовут это восстановлением справедливости.

— Сэйра, — сказала Агата.

— Да.

— Вы не входите первой.

— Знаю.

— И не касаетесь печатей, пока я не скажу.

— Знаю.

— Если увидите чашу с пепельным пламенем Нимеи, не берете ее голыми руками.

Вот тут я посмотрела на нее.

— Вы думаете, она там?

— Если Драммонт хочет перенести ваш дар в контур Сольвейн, остаток Нимеи может служить связкой.

Марта тихо сказала:

— Мразь.

Никто ее не поправил.

Тавин расставил людей у входа. Агата поставила видимую храмовую печать на пороге, чтобы никто изнутри не мог потом сказать, что мы вторглись без свидетельства. Лисса спрятала копии документов в два разных кожаных мешка: один оставила у Марты, второй повесила себе под плащ.

Эйран подошел ко мне.

— Я пойду с Тавином.

— Знаю.

— Если внутри будет северная линия, меня может сорвать.

— Тогда Тавин выведет вас.

— А если не успеет?

Я посмотрела на него.

— Тогда вы все равно не попросите мое пламя.

Он выдержал взгляд.

— Нет.

— Хорошо.

Он хотел сказать еще что-то. Не сказал.

Правильно.

Некоторые слова перед боем только мешают.

Тавин дал знак.

Они вошли первыми: он, двое его людей, Эйран, Агата. Мы с Мартой и Лиссой ждали у входа, пока из темноты не донесся короткий свист — один раз.

Путь свободен.

Пока.

Я вошла.

Внутри архив водных пошлин был низким и сырым. Стены покрывала плесень, старые полки стояли пустые, кое-где на полу лежали сгнившие обложки книг. Но дальше, за второй аркой, все изменилось.

Там уже работал обряд.

На полу был вычерчен большой круг. Не мелом — серебряной пылью, смешанной с черным маслом. По краям стояли семь маленьких чаш, одна из них была пустой, северная. В центре — высокий каменный стол. На нем лежала Виверна.

Связанная не веревками.

Печатями.

Ее глаза были открыты. Темный ободок вокруг зрачков расползся почти на всю радужку. Губы шевелились, но слов не было слышно.

У стола стояли двое мастеров. У дальней стены — архивные люди. А рядом с северной чашей, держа в руках маленький сосуд из темного стекла, стоял Орис Драммонт.

Он не выглядел беглецом.

Ни грязи, ни паники, ни спешки. Все тот же сухой человек с бледным лицом и спокойными руками.

— Как некстати, — сказал он.

Тавин поднял меч.

— А я рад видеть.

Драммонт не посмотрел на него. Его взгляд остановился на мне.

— Госпожа Лиордан. Вы проявили больше самостоятельности, чем ожидалось.

— Вам стоило читать не только договоры, но и письма матерей.

Он чуть улыбнулся.

— Нимею я читал лучше всех.

Эйран сделал шаг вперед.

Агата резко сказала:

— Не входить в круг!

Он остановился у самой линии.

Драммонт поднял сосуд.

Внутри серел пепел.

Я почувствовала его сразу.

Не как боль. Как родной след, замурованный в чужом стекле.

Мать.

Нет. Не мать. Не вся. Не человек.

Остаток дара, который у нее забрали, подписали, передали, использовали, хранили до момента, когда снова понадобится дочь.

Пепельное пламя во мне поднялось.

Тихо.

Но уже без страха.

Драммонт заметил.

— Осторожно, госпожа. Одно неверное движение — и Виверна Сольвейн станет неуправляемым сосудом для того, что вам все равно не удастся удержать.

Виверна на столе дернулась.

Ее взгляд нашел меня.

В нем было столько ужаса, что все наши прошлые слова на миг стали маленькими.

Она не могла говорить.

Но я поняла.

Помоги.

Не как соперница.

Не как жена.

Как женщина, которую сейчас превращают в чужое место.

Я сделала шаг к краю круга.

Агата тихо сказала:

— Сэйра.

— Я вижу приказ.

Драммонт чуть наклонил голову.

— Что?

Я смотрела на серебряные линии у пола.

Теперь они были для меня не магией вообще, а текстом. Кривым, сухим, жестоким текстом, написанным без чернил.

Изъять.

Очистить.

Перенести.

Закрепить.

Подчинить.

Все те же слова.

Я подняла правую руку. Перчатка уже была повреждена, пальцы серые от пепла.

— Вы всю жизнь прятались за формулировками, лорд Драммонт.

Он впервые насторожился.

— Не входите в круг.

— Я и не собиралась.

Я опустилась на одно колено перед линией.

Не касаясь ее кожей.

Пепельное пламя вышло тонко, почти незаметно. Легло на серебряную пыль и не стало бороться с силой. Просто пошло по словам.

Изъять — сгорело первым.

Очистить — распалось следом.

Перенести — сопротивлялось дольше.

Закрепить — потемнело, треснуло и рассыпалось в обычную пыль.

Обряд дрогнул.

Не красиво.

Не громко.

Один из мастеров вскрикнул, потому что его собственная печать ударила обратно по руке. Виверна резко вдохнула. Лисса за моей спиной шепнула мое имя, но не побежала вперед. Марта удержала ее.

Драммонт сжал сосуд с пеплом Нимеи.

— Вы не понимаете, что делаете.

Я подняла глаза.

— Понимаю лучше, чем вам удобно.

Он сделал движение к северной чаше.

Эйран сорвался первым.

Не в круг. Умно. По внешнему краю, ломая боковую опору печати своим золотым пламенем. Его удар был неровным из-за поврежденной линии, но достаточно сильным, чтобы один из архивных людей отлетел к стене.

Тавин уже был у второго.

Агата бросила храмовую печать на мастеров контура. Серебряная сеть легла им под ноги, открытая и законная. Они упали на колени, не в силах двинуться.

Драммонт отступил.

И вдруг улыбнулся.

Плохо.

Он поднял сосуд выше.

— Тогда пусть выбирает кровь.

Я поняла поздно.

Он разбил стекло о край северной чаши.

Пепел Нимеи рассыпался в черное масло.

Северная чаша вспыхнула серым огнем.

Виверна закричала.

Эйран упал на одно колено.

У меня в груди что-то резко оборвалось, будто меня дернули сразу в две стороны: к матери и к северной линии Тальгардов.

А в центре круга серебряные остатки обряда сами сложились в новый приказ.

Не изъять.

Не перенести.

Сжечь лишнее.

Лишним была я.

И Виверна.

И, возможно, все, что еще оставалось от Нимеи.

Пепельное пламя во мне поднялось уже не тонко.

Резко.

До боли.

Но на этот раз я не стала закрывать чужую трещину.

Я встала.

— Нет.

Слово было обычным.

Человеческим.

Не древним.

Не храмовым.

Просто нет.

И пепел послушался не потому, что был живым, а потому что был моим.