Глава 10. Муж на пороге

Леон Арден не был похож на человека, который умеет долго чувствовать неловкость. Она скользнула по его лицу лишь на миг и тут же исчезла, уступив место привычной легкости. Но я уже увидела достаточно. И этого было довольно, чтобы понять: даже он, младший брат Рейнара, приехавший сюда почти налегке и с привычкой смотреть на жизнь чуть насмешливо, не ожидал увидеть меня именно такой. Не сломленной. Не жалкой. Не ожидающей спасения. — Ты хотя бы предложишь мне сесть? — спросил он, оглядывая кабинет. — Если пообещаешь не вести себя так, будто приехал с прогулки. Он усмехнулся. — Попробую. Я указала на стул у стола. Сама не села. Сняла перчатки, положила их рядом с тетрадью смотрительницы и, не давая себе ни секунды передышки, спросила: — Зачем ты приехал вперед него? Леон откинулся на спинку стула. Движение было легким, почти ленивым, но глаза оставались внимательными. — Затем, что Рейнар, когда наконец перестал думать только как лорд, начал думать слишком быстро и слишком мрачно. Я решил, что лучше сначала посмотрю сам. — На что именно? — На тебя. На лечебницу. На то, во что вылилась эта история. Я скрестила руки на груди. — И каков вывод? Он не ответил сразу. Прошелся взглядом по столу, по книгам учета, по кипе хозяйственных списков, по лампе, по моей связке ключей. — Вывод в том, что здесь все куда серьезнее, чем нам пытались представить. И еще в том, что ты, похоже, решила не умирать назло ожиданиям. — Очень наблюдательно. — Это комплимент. — Для Арденов запоздалый комплимент звучит почти как извинение. Леон тихо выдохнул. На этот раз без улыбки. — Справедливо. Я все же села напротив. Не потому, что разговор обещал быть долгим. Просто внезапно ощутила, как сильно устали ноги после ярмарки, дороги и всего дня. И как мало во мне осталось терпения на семейные игры дома Арденов, даже если одна из таких игр сейчас сидела передо мной в хорошем дорожном плаще и старательно выбирала тон. — Что именно тебе сказал Рейнар перед отъездом? — спросила я. Леон задумчиво провел пальцем по подлокотнику. — Что ты прислала ему письмо, от которого у него стало такое лицо, будто кто-то врезал ему с размаху. Я не отреагировала. — Что в северной лечебнице идет не просто недостача, а воровство с подделкой бумаг. Я молчала. — И что он едет лично. — Это я уже слышала. — Еще он сказал, — продолжил Леон, глядя мне прямо в глаза, — чтобы до его приезда я не позволял никому давить на тебя от имени семьи. Вот тут я все-таки усмехнулась. — Как трогательно. — Знал, что тебе не понравится. — Мне не нравится не это. Мне не нравится, что твой брат всегда начинает защищать слишком поздно. Леон на секунду отвел взгляд. Наверное, потому что спорить тут было трудно. — Да, — сказал он спокойно. — Это его худшее качество. Я не ожидала такой прямоты и потому не сразу нашлась с ответом. За окном что-то глухо ударило — видно, Брен или его люди таскали доски к правому крылу. Лечебница жила своей упрямой, скрипучей жизнью, и этот звук вдруг напомнил мне, что я не обязана сидеть здесь и ворошить прошлое дольше, чем необходимо. — Хорошо, — сказала я. — Тогда перейдем к полезному. Ты приехал не с пустыми руками? Леон моргнул. Потом рассмеялся — тихо, почти с восхищением. — Вот теперь я точно понимаю, почему Рейнар сорвался с места. — Не льсти мне, Леон. — Я не льщу. Я пытаюсь не сказать “поздно очнулся”, хотя думаю именно это. — И правильно пытаешься. Он кивнул. — Я привез часть документов из столичного управления и список тех, кто проходил по поставкам северного округа за последние полгода. Рейнар велел отдать тебе сразу. Это уже было дело. Я протянула руку. Леон достал из внутреннего кармана плаща плотный сверток. Бумаги легли на стол с приятной тяжестью. Я сразу развязала ленту. Внутри оказались копии распоряжений, имена поставщиков, отметки о суммах, печати, маршруты, а еще два коротких письма из внутренней переписки — одно от управляющего северными складами, второе из дома Арденов. Не Мирена. Но кто-то очень близкий к хозяйственной части. Интересно. Очень. — Это ты решил взять сам? — спросила я, не поднимая головы. — Нет. Это Рейнар вытащил перед отъездом. Я перевернула следующий лист. Там стояла фамилия, которую я уже видела в тетради бывшей смотрительницы. Совпало. Значит, мы и правда выходим не на мелких крыс, а на цепочку. — Он злой? — спросила я, сама не до конца понимая, зачем. Леон не стал переспрашивать, о ком речь. — Очень. — На меня? — На себя больше. Этого я тоже не ожидала. Руки на миг замерли над бумагой. — Почему? Леон смотрел уже без усмешки. — Потому что чем глубже он лезет в это дело, тем яснее видит, как много пропустил. Не только по счетам. Я медленно подняла на него взгляд. — И ты приехал сюда, чтобы донести мне его страдания? — Нет. Я приехал, чтобы ты не решила, будто он мчится сюда исключительно как лорд, у которого украли часть муки и дров. Я чуть склонила голову. — А как он мчится, Леон? Он ответил не сразу. И это молчание было, пожалуй, честнее любой поспешной фразы. — Как человек, который понял, что отдал тебя в место, где тебя могли уничтожить не только холодом. В комнате стало тихо. Так тихо, что я услышала, как за стеной Марта кому-то шепотом велит не хлопать дверью, если в палате спит Дарек. Я смотрела на Леона и чувствовала, как внутри поднимается не та старая, слепая боль, которая когда-то только мучила. Другая. Более трезвая. Более жесткая. — Он отдал меня сюда не потому, что хотел убить, — сказала я. — Знаю. — Хуже. Он отдал меня сюда, потому что решил, будто это разумно. Леон медленно кивнул. — Да. — А теперь вдруг оказалось, что разумность не всегда оправдывает трусость. Он тихо выдохнул. — Да, Элина. Я отвела глаза. Говорить это вслух было неприятно. Но странным образом и освобождающе. Словно каждый раз, когда я называла вещи своими именами, они переставали висеть надо мной бесформенной тенью. — Он скоро будет здесь? — спросила я. — Если дорога не встанет, завтра к вечеру. Или ночью. Я сжала край бумаги чуть сильнее. Завтра. Значит, совсем скоро. В груди не было ни радостного ожидания, ни сладкого страха. Только собранность, похожая на ту, что приходит перед тяжелой операцией или перед грозой, если знаешь, что крыша уже слабая. — Тогда пусть едет, — сказала я. Леон чуть наклонился вперед. — Ты ведь не выйдешь его встречать как раньше, да? Вопрос был задан легко. Почти шутливо. Но мы оба понимали, что он не шутка. Я спокойно посмотрела на него. — А как раньше? — Как женщина, которая все еще надеется, что если он посмотрит на нее дольше обычного, то этого хватит. Слова ударили точно. Потому что были правдой. Когда-то. Очень долго. — Нет, — ответила я. — Так я его больше не встречу. Леон долго не отводил взгляда. Потом кивнул. Будто услышал именно то, ради чего ехал вперед брата. В дверь постучали. — Да? На пороге появилась Тисса. Увидела Леона, меня, бумаги на столе и сразу нахмурилась, как человек, который не любит, когда в дом заносят лишнюю аристократию. — Хозяйка, у нас в левом крыле спор из-за мест. И еще Брен хочет сказать про балку до темноты. — Иду. Я начала собирать документы. Леон поднялся. — Мне подождать здесь? — Нет. Ты не гость, чтобы тебя развлекать. Если хочешь быть полезным, найди место, где не будешь мешать. Он рассмеялся снова. Но на этот раз без обиды. — Теперь я верю, что ты и правда хозяйка этого дома. — Поздравляю. Я вышла первой. В коридоре было теплее, чем снаружи, но холод все равно пробирался в щели, жил в старых досках, скользил вдоль стен. Лечебница не собиралась становиться уютной только потому, что я устала. И в этом была своя честность. В левом крыле спор и правда шел уже на повышенных голосах. Одна женщина, крепкая, краснолицая, требовала оставить ее мужа у окна, потому что “он без воздуха задыхается”, другая не желала отдавать сухую койку ребенку с кашлем, потому что сама старуха и “тоже не железная”. Марта металась между ними с таким лицом, словно вот-вот заплачет. — Тихо, — сказала я. Не громко. Но жестко. Обе женщины замолчали. — Сейчас будет так, как нужно больным, а не как удобнее спорящим, — продолжила я. — Ребенка — на сухую койку. Мужа — ближе к печи, но с приоткрытой внутренней заслонкой, чтобы воздух не стоял. Старуху — на место у стены, там теплее, и ей принесут еще одно одеяло. Если кто-то недоволен — недовольство можно высказать мне, когда я освобожусь. По одному. Без крика. Они переглянулись. Поворчали. Но разошлись. Марта посмотрела на меня с таким облегчением, будто я вынула ее из-под обвала. — Спасибо. — Не за что. Учись ставить голос так, чтобы им можно было двигать людей. — У меня не получится. — Получится. Или тебя съедят до весны. Она нервно улыбнулась. Это тоже было северное обучение. Брен ждал у правого крыла. В сумерках его широкая фигура казалась почти частью самого дома — такой же упрямой и грубой с виду. — Говори, — сказала я, подходя. Он ткнул пальцем под крышу. — Балку надо усиливать завтра утром. Если затянем еще на день, потом полезем уже не чинить, а молиться. — Что нужно? — Люди, которых мне не будут дергать по мелочам. И чтобы никто из ваших благородных гостей не крутился под ногами. Я покосилась на дверь. — С последним постараюсь. — Постарайся хорошо. — Иначе? — Иначе, хозяйка, твой дом начнет слушаться не тебя, а весеннюю воду. Я кивнула. Понятно. Полезно. Честно. Когда я вернулась в кабинет, Леон уже стоял у окна и смотрел во двор. На столе лежали раскрытые им бумаги. Не перевернутые, не перемешанные — просто просмотренные. — Ты хозяйствуешь, как генерал, — заметил он, не оборачиваясь. — А ты стоишь у окна, как человек, который никогда не носил воду ведрами. — Верно. Я вообще жил слишком удобно. Я остановилась у стола. — Это признание или жалоба? — Скорее запоздалая попытка быть честным. Я ничего не ответила. Потому что честность в роду Арденов в последнее время начала появляться слишком густо и слишком поздно. Леон повернулся. — Я переночую здесь? — Если Тисса найдет тебе угол и если ты не будешь вести себя как брат лорда. — А как мне вести себя? — Как человеку, которому не делают одолжение только потому, что он красивый. Он коротко засмеялся. — Боюсь, это мой первый такой опыт. — Поздравляю еще раз. Он подошел ближе к столу и положил ладонь на бумаги. — Я правда не за него приехал оправдываться, Элина. — Знаю. — Но одну вещь ты должна услышать до того, как он войдет в эти двери. Я замерла. — Какую? Леон впервые за весь разговор посмотрел совсем серьезно. Без усмешки. Без легкости. — Он уже понял, что потерял тебя раньше, чем успел до конца понять, кто ты. В груди что-то дрогнуло. Не от нежности. От усталой, злой правды. Я медленно собрала бумаги в стопку. — Тогда тем более поздно. Леон не спорил. И именно это было самым убедительным. Когда он вышел, унеся с собой свою красивую беспечность и часть чужого прошлого, я осталась одна в кабинете, среди книг, ключей и потрескивающей лампы. Снаружи сгущался вечер. По коридору прошли чьи-то быстрые шаги. Из кухни донесся голос Веды. Где-то в палате закашляли. Я опустилась на стул и вдруг очень ясно поняла: завтра или ночью Рейнар переступит порог этого дома. И я не знаю, что увижу на его лице первым — гнев, вину, тревогу, гордость или все сразу. Но одно знала точно. Встречать его будет не та женщина, которую можно было усадить за стол и оставить молчать. И если этот дом уже начал слушаться меня, то и собственное сердце я больше не позволю отдать ему без борьбы.