Глава 13. Дракон выбирает детей

Черные огни над столицей горели до самого рассвета. Они не рассеялись, когда небо посерело. Не погасли, когда первые лучи солнца коснулись крыш. Они висели над башнями, воротами, родовыми домами и залом Совета, как метки на коже больного города. Черный созыв родов. Рейнар сказал это спокойно, но Алиана видела: спокойствие держится на силе, а не на уверенности. Восточные покои замка Моргрейвов превратились в маленькую крепость. У дверей стояли воины Рейнара. У окон — две служанки, которым Берта после короткого допроса разрешила остаться, потому что «врут мало, боятся честно». На столе лежали бумаги: протокол проверки, копия материнской записи, выписки из нижнего архива, показания Лираны, свидетельство Берты, Соры и Неллы, список вещей из старой детской комнаты, свиток первичного отречения с кровью Рейнара и печатью Илвы. Алиана сидела за столом и читала все снова. Глаза уже болели. Раненая ладонь ныла. Голова была тяжелая от бессонной ночи и слишком большого количества правды, которую теперь нельзя было обратно спрятать в тень. У окна Арсен стоял рядом с Рейнаром. Не касался его. Просто стоял рядом. Они оба смотрели на город. Один — маленький, упрямый, слишком рано ставший старшим. Второй — взрослый дракон, который вчера отдал часть права рода, чтобы не выбирать за детей. Между ними было столько невысказанного, что воздух казался густым. — Они придут сюда? — спросил Арсен. — Сначала вызовут нас к залу Совета, — ответил Рейнар. — А если мы не пойдем? — Тогда объявят, что мы скрываем угрозу. — Мы не угроза. — Знаю. Арсен повернулся к нему. — Вы знаете. А они нет. — Тогда заставим узнать. Мальчик недоверчиво прищурился: — Словами? — Сначала словами. — А потом? Рейнар помолчал. — Потом я встану между вами и ними. — Огнем? — Если придется. Арсен посмотрел на свои ладони. — Я тоже. — Нет, — сказал Рейнар. Мальчик сразу вспыхнул: — Почему? Алиана уже подняла голову, готовая вмешаться, но Рейнар опередил ее. — Потому что сегодня твоя задача — не защищать всех. Твоя задача — остаться ребенком настолько, насколько получится. Арсен растерялся. — Это глупо. — Возможно. — Я не умею. — Я тоже плохо умел. — И что помогло? Рейнар взглянул на Алиану, потом снова на сына. — Пока не знаю. Учусь поздно. Арсен фыркнул, но без злости. Мирон сидел на диване, обложенный подушками, и слушал город. Так он сам сказал: «Слушаю, где ложь гуще». Выглядело это ужасно. Мальчик сидел с закрытыми глазами, белый, с тонкими морщинками у переносицы, будто ему не пять лет, а пятьдесят. Лея лежала у Алианы на коленях и рисовала пальцем на краю платья невидимые круги. — Мам. — Что, родная? — Если они скажут, что ты чужая, мы скажем, что ты наша. Алиана остановила перо. — Спасибо. — Это поможет? — Мне — да. — А им? — Им поможет только если у них есть сердце. Мирон, не открывая глаз, пробормотал: — У некоторых есть. Но маленькое и испуганное. Берта, стоявшая у печи и проверявшая, достаточно ли горячий отвар, буркнула: — Испуганное сердце — еще не повод вести себя как гад. — Запишу для Совета, — сказал Орен Вальт. Он сидел у дальней стены, перевязывая обожженную руку. Писать ему было неудобно, но он все равно умудрялся делать пометки на полях копии протокола. Алиана посмотрела на него. — Вы вообще спали? — Дознавателям вредно спать в домах с древними колыбелями, беглыми советниками и детьми, способными уличить стену во лжи. Мирон открыл один глаз. — Стена врала. — Я вам верю. Поэтому и не спал. В комнату вошла Лирана. На ее лице было то выражение, которое Алиана за последние годы научилась ненавидеть у лекарей: сдержанное, аккуратное, несущее плохую новость в руках, как хрупкую чашку. Рейнар сразу обернулся. — Мать? — Жива. Пока. Слово «пока» легло на комнату тяжело. Лирана подошла к столу. — Осколок камертона оставил в крови черную клятву. Она не разошлась дальше, потому что леди Илва успела произнести отказ от подписи и частично разорвала старую связку. Но рана не закрывается. Лея села. — Она умрет? Лирана не стала лгать. — Не сегодня, если не будет новой вспышки. — А потом? — Потом нужно снять остаток клятвы. Рейнар спросил: — Как? Лирана посмотрела на Алиану. — Тем же, что ее создало. Правдой и кровью. Леди Илва должна полностью свидетельствовать против Карра и против себя перед родами. Орен поднял бровь. — А черный созыв родов как раз собирает тех, перед кем надо свидетельствовать. Удобно. Почти смертельно, но удобно. Рейнар закрыл глаза на мгновение. Алиана почувствовала, как Лея вцепилась в ее руку. — Она сможет? — спросила девочка. Лирана вздохнула. — Если захочет больше жить, чем прятаться. Берта поставила кружку на стол. — Тогда у нее есть шанс. Вчера она уже начала. Рейнар тихо сказал: — Я поговорю с ней. Алиана поднялась. — Я тоже. Он повернулся к ней. — Не обязана. — Она подписала мое отстранение, отречение от детей и приказ, который мог лишить меня права быть матерью. Я очень даже обязана услышать, что она собирается говорить теперь. — Ей плохо. — Мне пять лет было плохо. Пойдем. Рейнар принял это без спора. Дети сразу поднялись. — Мы тоже, — сказал Арсен. — Нет. — Почему? Алиана подошла к нему. — Потому что сейчас это разговор взрослых, которые слишком долго были трусами. — Рейнар тоже? Она посмотрела на бывшего мужа. Он ответил сам: — Да. Арсен кивнул, будто это был правильный ответ. — Тогда идите. Но если она опять будет говорить так, что все плохо… — Я вернусь. Мирон тихо сказал: — Чисто. Покои Илвы были на северной стороне замка. Там всегда было холоднее, даже летом. Леди Моргрейв лежала на высокой кровати, окруженная темными тканями, лекарскими флаконами и запахом горьких трав. У окна стояла Нелла с тазом воды, явно не зная, как оказалась сиделкой у драконьей леди, но уже злясь на всякий случай. Илва открыла глаза, когда Алиана вошла. — Ты пришла. — Вы удивлены? — Нет. — Хорошо. Сил на удивление у нас мало. Рейнар подошел к кровати, но не сел. Илва посмотрела на сына. — Я слышала черный созыв. — Карр объявил тройню угрозой. — Конечно. Теперь он будет говорить, что дети под влиянием чужой души и ослабленного главы рода. Алиана скрестила руки. — Прекрасный набор. В нем, кажется, только Берту забыли обвинить в развале древних линий. — Это еще успеют, — сказала Нелла мрачно. Илва попыталась улыбнуться, но боль скривила губы. — Я должна говорить перед родами. — Да, — сказал Рейнар. — Все? — Все. — Тогда род Моргрейвов потеряет часть союзников. — Потеряет. — Совет потребует твоего отстранения. — Пусть. — Если меня признают соучастницей подделки, мое слово могут объявить недействительным. Алиана сказала: — Тогда говорите так, чтобы молчание было еще опаснее. Илва медленно повернула к ней голову. — Ты ненавидишь меня. — Иногда. — И все равно хочешь, чтобы я жила? Алиана не ответила сразу. Честный ответ был сложным. Она не хотела Илве смерти. Но и благородной доброты в себе сейчас не находила. — Я хочу, чтобы мои дети увидели: взрослые могут не только ошибаться, но и отвечать. Илва закрыла глаза. — Это больнее смерти. — Возможно. Но вы же драконья леди. Должны выдержать. Рейнар тихо произнес: — Мать, ты должна будешь сказать, что дала доступ к моей крови. — Да. — Что знала об отречении от ребенка Алианы. — Да. — Что подписала ее отстранение вчера под угрозой Карра, но все равно подписала сама. Илва долго молчала. — Да. — И что сейчас отзываешь все прежние решения, где твоя подпись использовалась против Алианы и детей. — Да. Мирона рядом не было, но Алиана почти услышала: чисто. Илва открыла глаза. — Рейнар. — Что? — Карр ударит по тебе через меня. — Знаю. — Скажет, что глава рода, неспособный разобраться с предательством собственной матери, не может защищать тройную линию. — Скажет. — И будет частично прав. Рейнар не дрогнул. — Да. Алиана посмотрела на него. Вот теперь это «да» прозвучало иначе. Не как вина, которой он прикрывается. Как камень, который он сам кладет себе под ноги, чтобы стоять ровнее. Илва тоже это услышала. — Что ты сделаешь? Рейнар ответил не сразу. — То, что должен был сделать раньше. — Откажешься от власти? Алиана застыла. Илва смотрела на сына внимательно. Рейнар молчал. Слишком долго. — Что? — сказала Алиана. Он повернулся к ней. — Черный созыв будет требовать, чтобы детей передали под контроль родов и Совета. У меня есть власть главы, чтобы сопротивляться. Но пока дети юридически связаны с моей властью, Карр будет доказывать: я защищаю не детей, а свои права на них. — И? — Я могу снять этот довод. У Алианы похолодели пальцы. — Как? — Отказаться от права главы рода распоряжаться судьбой тройной линии. Полностью. Не только единоличного. Любого распорядительного права до их совершеннолетия. Илва закрыла глаза. Нелла охнула. Алиана смотрела на Рейнара. — Что это значит для вас? — Что род признает их кровь, но я не смогу использовать их как наследников власти. Не смогу назначать им обучение, браки, обязанности. Не смогу требовать, чтобы они приняли родовую линию, если не захотят. — А для рода? — Удар. — Для вас лично? Пауза. — Вистан и другие могут потребовать нового главы. Алиана медленно выдохнула. — То есть Карр хочет вашего отстранения, и вы сами дадите им повод? — Нет. Я заберу у них главный повод забрать детей. — Ценой власти. — Власть уже стоила слишком дорого. Илва прошептала: — Рейнар… Он посмотрел на мать. — Ты всю жизнь учила меня выбирать род. Я выбирал. Вот что вышло. Илва побледнела. — Я хотела, чтобы ты выжил. — А теперь я хочу, чтобы мои дети жили не как оружие рода. Алиана не знала, что сказать. Она могла бы уколоть. Сказать: поздно. Сказать: красиво звучит. Сказать: власть не дети, потеряете и переживете. Но не сказала. Потому что видела: для Рейнара это не жест. Не красивый ход. Он действительно отрезал от себя то, чем был с рождения. Главу. Наследника. Дракона, которому с детства объясняли: род выше сердца. — Вы уверены? — спросила она. Рейнар посмотрел на нее. — Нет. Вот это было честнее всех клятв. — Я боюсь, — сказал он. — Боюсь, что без власти не смогу закрыть вас от Совета. Боюсь, что род отвернется. Боюсь, что дети когда-нибудь решат, будто я отказался уже от них, а не от права владеть ими. Алиана молчала. Он продолжил: — Но еще больше я боюсь оставить себе власть, которой однажды уже прикрыли предательство. Илва отвернулась к окну. Ее губы дрожали. Алиана подошла ближе к кровати. — Вы сможете говорить? Илва кивнула. — Смогу. — Тогда говорите не ради сына. Не ради рода. Ради детей. — Я знаю. — Нет. Вы привыкли знать и делать наоборот. Поэтому скажу прямо: если вы сегодня снова выберете родовые удобства, я сама произнесу все за вас. И не буду беречь ни вашу честь, ни вашу боль, ни память Рейнара о матери. Илва посмотрела на нее. — Ты жестока. — Нет. Просто больше не вежливая жертва. На этом разговор закончился. Черный созыв назначили в Большом зале родов — старом здании между дворцом Совета и храмом Первого огня. Когда-то там собирались все драконьи линии, чтобы решать вопросы войны, браков и наследования. Теперь туда стекались кареты, всадники, стража, советники, хранители, писцы, представители Брачной палаты и родовые маги. Алиана смотрела на это из окна кареты и думала: как много взрослых людей нужно, чтобы напугать троих детей. Дети ехали с ней. Рейнар — верхом рядом. Не в карете, не впереди, не в окружении свиты. Рядом. На расстоянии вытянутой руки от окна, будто если город решит наброситься на карету, он первым примет удар. Арсен смотрел на него через стекло. — Он правда откажется от власти? — Он сказал. — Люди часто говорят. Мирон, сидящий напротив, тихо ответил: — Он боялся. Но не врал. Лея прижимала к груди деревянного дракона. — А если он больше не будет главным, его обидят? Алиана не ожидала этого вопроса. — Возможно. — А мы поможем? Арсен нахмурился: — Он взрослый. Лея упрямо сказала: — Но если его обидят из-за нас? Мирон пробормотал: — Все сложно. Ненавижу. Алиана притянула Лею ближе. — Помогать можно по-разному. Иногда не прощая. Иногда не возвращаясь. Просто потому что человек сегодня поступил правильно. Арсен смотрел в окно. — А если он поступит неправильно? — Тогда будем действовать по обстоятельствам. — Подожгу ковер? — Арсен. — Маленький край. — Нет. Мирон вздохнул: — Сегодня ковры и так в опасности. У входа в Большой зал их встретил шум. Не крики, не открытая враждебность. Хуже. Шепот. Сотни голосов, которые повторяли одни и те же слова: Чужая душа. Тройная линия. Мать без крови. Дети Первых. Моргрейв предал роды. Карр был прав? Алиана вышла из кареты первой. И сразу почувствовала взгляды. На лице. На руках. На детях. Рейнар спешился и подошел, но не подал руку. Только встал рядом, ожидая, как она решит. Лея сама взяла его за палец. Все увидели. Даже Алиана не сразу поняла, что дочь сделала это не от доверия к нему, а от страха перед толпой. Просто ближайшая сильная рука оказалась его. Рейнар замер. Потом очень осторожно сжал ее маленькую ладонь. Арсен увидел. Лицо напряглось, но он промолчал. Мирон шепнул: — Сейчас это чисто. И Арсен не стал спорить. В Большом зале было холодно. На высоких местах сидели главы родов. Серебряные, черные, красные, золотые гербы. В центре — пустой круг для выступающих. Над кругом висел огромный каменный венец, внутри которого горел черный огонь созыва. Карр стоял у противоположной стороны. Без оков. В безупречной мантии Совета. Рядом с ним — несколько старших советников и представители родов, которые уже сделали выбор. По их лицам Алиана видела: они пришли не слушать. Они пришли бояться и наказывать. Орен Вальт тихо сказал за ее спиной: — У него хорошие покровители. Слишком хорошие. — Вы удивлены? — Нет. Раздражен. Берта вошла рядом с Сорой и Неллой. На этот раз без сковороды — ее отобрали на входе, но Берта сказала, что в крайнем случае подойдет и тяжелая сумка с пирогами. Илву внесли на кресле. Зал зашумел. Леди Моргрейв выглядела страшно. Белая, с темными кругами под глазами, с повязкой под темным плащом и черной клятвенной полосой на шее. Но сидела прямо. Рейнар подошел к ней. Она подняла глаза. — Я скажу. Он кивнул. — Знаю. Черный огонь над кругом вспыхнул. Карр поднял руку. — Черный созыв открыт. На рассмотрении угроза тройной линии, проявившейся вне родового контроля, под влиянием женщины, чья душа не принадлежит рожденному телу. Шепот прокатился по залу. Лея вцепилась в палец Рейнара сильнее. Алиана шагнула вперед. — Протест. В зале стало тише. Кто-то из глав родов хмыкнул. Карр посмотрел на нее. — Вы не являетесь членом Совета. — Зато являюсь темой вашей лжи. — Какой именно? — «Вне родового контроля» — формулировка, будто дети должны быть под контролем. Они под защитой. «Под влиянием женщины» — формулировка, будто я болезнь. Я мать. «Душа не принадлежит телу» — звучит драматично, но неполно. Первая колыбель признала меня первым защитником тройной линии. Карр улыбнулся. — Признание Колыбели спорно. Орен поднял копию. — Зафиксировано королевским надзором. — Ваш надзор не имеет полномочий толковать Первую колыбель. — Зато умеет читать строки. Один из глав родов, высокий мужчина с седой гривой волос, спросил: — Женщина признает, что она не та Алиана Морвель, которая была женой лорда Моргрейва? Зал затих. Рейнар напрягся. Дети посмотрели на нее. Алиана вышла в круг. — Признаю. Шум поднялся сразу. Она подняла руку. — И признаю, что пришла в это тело после ее смерти. Признаю, что прежняя Алиана Морвель позвала меня, когда ее изгнали у ворот замка. Признаю, что я родила тройню уже как я. Кормила их как я. Лечила как я. Пять лет прятала их от ваших законов как я. И если кто-то хочет сказать, что мать определяется только тем, какая душа вошла первой, пусть сначала объяснит моим детям, где все вы были, когда они плакали от жара. Зал шумел, но иначе. Не единым гулом. Трещинами. Кто-то возмущался. Кто-то молчал. Кто-то, особенно женщины в задних рядах, смотрели уже не так уверенно. Карр шагнул вперед. — Опасность именно в этом. Чужая душа получила доступ к детям Первых драконов. Мы не знаем ее происхождения, целей, природы… — Мои цели просты, — сказала Алиана. — Накормить, защитить, вырастить. У вас они почему-то сложнее. Берта из задних рядов сказала: — Потому что простое им невыгодно. Несколько людей зашикали. Берта шикнула в ответ громче. Карр поднял документ. — Дети должны быть временно переданы под защиту Совета родов до третьего рассвета, когда состоится Выбор крови. Их мать, кем бы она ни была, не должна находиться рядом во время подготовки. Арсен шагнул вперед. — Нет. Карр даже не посмотрел на него. — Мнение детей будет учтено после стабилизации. Мирон сказал: — Ложь. Не будет. Теперь зал услышал. Глава седого рода подался вперед: — Это дар истины? Карр ответил: — Неконтролируемый. — Зато полезный, — сказал Орен. Лея отпустила палец Рейнара и подошла к Алиане. — Если нас заберут, я буду показывать все плохое, что увижу. В зале кто-то нервно рассмеялся. Карр побледнел от злости. — Угроза Совету. — Нет, — сказала Алиана. — Памятка. Рейнар вышел в круг. На этот раз он не встал перед Алианой. Он встал рядом с ней и чуть позади. Очень точно. Так, чтобы не закрывать ее. — Я, Рейнар Арден Моргрейв, глава рода Моргрейвов, заявляю: дети не будут переданы Совету. Карр повернулся к нему. — Вы заинтересованное лицо. — Да. — Ваш род уже нарушил равновесие, признав материнскую запись чужой души. — Мой род наконец признал мать. — Вы ставите чувства выше порядка. — Я ставлю детей выше власти. Зал снова зашумел. Карр бросил: — Красивые слова. Но пока вы глава рода, ваше «дети выше власти» ничего не значит. Вы можете в любой момент изменить решение, передать их наследственное право, назначить браки, связать их дарами с Моргрейвами. Сегодня вы виноваты и мягки. Завтра род заставит вас вспомнить долг. Вот оно. Алиана почувствовала, как воздух вокруг Рейнара изменился. Она знала этот удар. Карр сказал ровно то, чего боялась она сама. Не потому что Рейнар сейчас лгал. А потому что власть меняет людей не сразу. Она ждет удобного дня. Рейнар молчал. Карр улыбнулся. — Видите? Даже он понимает. Рейнар повернулся к детям. Не к советникам. Не к главам родов. К Арсену, Мирону и Лее. — Вчера я отказался выбирать за вас у Первой колыбели. Арсен кивнул настороженно. — Сегодня я откажусь от права, которое может позволить мне однажды забыть этот отказ. Алиана замерла. Рейнар вышел в самый центр круга. — Я, Рейнар Арден Моргрейв, отказываюсь от распорядительного права главы рода над Арсеном Морвель, Мироном Морвель и Леей Морвель. Род Моргрейвов признает их кровь, но не владеет их судьбой. До их совершеннолетия первое право защиты, воспитания, выбора места, наставников и любой магической подготовки принадлежит их матери, Алиане Морвель, признанной Первой колыбелью. После совершеннолетия они сами решат, какую связь с родом принять. Зал взорвался. Лорд Вистан вскочил: — Рейнар! Другие главы родов заговорили одновременно. — Невозможно! — Он обескровливает линию! — Это прецедент! — Завтра каждая женщина потребует… — Тишина! — рявкнул Рейнар. И зал замолчал. Потому что, даже отказываясь от власти, он все еще был драконом. Карр смотрел на него с торжеством. — Вы сами дали основание снять вас с главы рода. Рейнар медленно повернулся к нему. — Нет. Я дал основание моим детям однажды не стыдиться моего имени. Карр сделал знак советникам. — Черный созыв должен немедленно рассмотреть вопрос о временном отстранении Рейнара Моргрейва как главы рода, действующего под влиянием чужой души и аномальной привязанности к тройной линии. Арсен вдруг бросился вперед. — Не смейте! Огонь вспыхнул щитом. Не огромным. Но ярким. В зале люди отпрянули. Карр тут же поднял руку: — Зафиксировать угрозу! — Нет, — сказал Рейнар. Он опустился рядом с Арсеном и положил ладонь на пол перед ним, не касаясь сына. — Не для меня. Арсен дышал часто. — Они хотят вас снять. — Да. — Из-за нас. — Нет. Из-за того, что я сам так выбрал. — Но… — Арсен. Не защищай меня огнем от моего выбора. Мальчик дрожал. — Я не хочу, чтобы из-за нас… Рейнар впервые коснулся его плеча. Очень осторожно. Арсен не отстранился. — Посмотри на меня. Мальчик посмотрел. — Я не отказался от вас. Я отказался от права распоряжаться вами. Это разные вещи. — А если вы больше не будете главным? — Тогда я буду вашим отцом по крови, если вы позволите. И человеком, который старается быть рядом, если ваша мать позволит. Этого больше, чем я заслужил. Арсен плакал. Беззвучно. Зло. — Ненавижу, когда все сложно. — Я тоже. Мирон подошел к брату и буркнул: — Чисто. Лея встала рядом. — Можно я тоже скажу? Карр резко сказал: — Дети не участвуют в решении черного созыва. Глава седого рода вдруг произнес: — Пусть говорит. Карр повернулся к нему. — Лорд Эйтран… — Я сказал, пусть. Лея взяла Алиану за руку, потом неожиданно протянула вторую Рейнару. Он застыл. Дочь сама вложила пальцы в его ладонь. — Я не хочу в Совет, — сказала она. — Я не хочу быть линией. Я хочу, чтобы мама была рядом. И чтобы папа не был страшным. И чтобы Арсен не горел, когда ему страшно. И чтобы Мирон не слушал вашу ложь, потому что у него потом голова болит. В зале кто-то тихо ахнул. Лея всхлипнула, но продолжила: — Если вы хотите нас забрать ради нашего добра, то спросите нас. Мы не хотим. Мирон поднял голову: — Чисто. Арсен вытер лицо рукавом: — Очень. Алиана сжала руку дочери. Рейнар стоял, не двигаясь. Пальцы Леи в его ладони, кажется, были сейчас сильнее любой клятвы. И тогда Илва Моргрейв поднялась. С трудом. Лирана попыталась удержать, но леди Моргрейв отстранила ее руку. — Я свидетельствую, — сказала она. Ее голос был слабым, но зал услышал. — Пять лет назад Эдвин Карр убедил меня, что ребенок Алианы Морвель и Рейнара Моргрейва станет угрозой родам. Я дала доступ к крови сына. Я знала, что готовится отречение от ребенка. Я позволила Совету провести ложный развод. Я молчала, когда Алиану изгнали. Я подписала вчерашнее решение об отстранении матери под угрозой активации старой клятвы. Это не снимает с меня вины. Черная полоса на ее шее вспыхнула. Илва пошатнулась, но продолжила: — Я отзываю все подписи, данные против Алианы Морвель и ее детей. Я признаю их право на материнскую защиту. Я признаю, что род Моргрейвов участвовал в преступлении против них. Зал поднялся. Словно все кресла одновременно вспыхнули. Карр шагнул вперед. — Леди Илва находится под влиянием раны и не может… — Я умираю, — сказала Илва. Тишина. — И впервые за много лет говорю не для того, чтобы сохранить лицо рода. Если черный созыв хочет судить, начинайте со мной. Рейнар побледнел. Алиана увидела, как он сжал пальцы Леи, но не отпустил. Не бросился. Не оставил детей. Илва увидела тоже. И улыбнулась сыну — едва, почти незаметно. Карр понял, что теряет зал. И ударил последним. — Вы все слушаете женщину, признавшую свое преступление, чужую душу, детей с нестабильными дарами и главу рода, ослепленного виной. Но вот вопрос: кто защитит мир, если тройная линия выберет свободу и однажды сломает клятвы всех родов? Кто ответит, когда дети Первых решат, что им не нужны наши законы? Алиана подняла голову. — Я отвечу. Зал стих. — Пока они дети — я отвечу. Не перед вами как собственниками. Перед миром, в котором они живут. Я не позволю им стать оружием. Не позволю вам сделать их оружием. Не позволю им думать, что сила дает право не слышать других. Но и вам не позволю учить их, что страх взрослых важнее детской свободы. Лорд Эйтран спросил: — А если не справитесь? — Тогда будете судить меня за то, что я сделала. Не их за то, кем они родились. Мирон прошептал: — Чисто. Берта громко сказала: — И я свидетель. Орен поднял документы: — И королевский надзор свидетель. Рейнар произнес: — И род Моргрейвов, если еще хочет называться родом, будет свидетелем и защитой, а не хозяином. Лорд Вистан медленно поднялся. Все повернулись к нему. — Я был против, — сказал он. — Никто не заметил, — буркнула Берта. Он бросил на нее взгляд, но почему-то не рассердился. — Я и сейчас боюсь. Тройная линия без контроля — угроза старому порядку. Карр ухватился: — Именно. Вистан посмотрел на него. — Но старый порядок позволил подделать кровь главы рода, изгнать беременную женщину и вычеркнуть детей до рождения. Возможно, ему полезно испугаться. Зал замер. Вистан повернулся к Рейнару. — Я не требую твоего отстранения сегодня. Внутренний Совет Моргрейвов примет твой отказ от распорядительного права над детьми. Рейнар склонил голову. — Благодарю. — Не благодари. Ты сломал половину устава. Нам еще придется понять, что с этим делать. Берта фыркнула: — Начните с того, чтобы не воровать детей. Остальное приложится. Лорд Вистан впервые посмотрел на нее почти с уважением. — Запишем как рабочее предложение. Карр побледнел. Он оглядел зал и понял: решения, которого хотел, сейчас не будет. Но проигрыш он не принял. — Хорошо, — сказал он. — Пусть дети остаются с матерью до третьего рассвета. Пусть Моргрейвы унижаются перед чужой душой. Но Выбор крови никто не отменял. И если дети выберут свободу, они заплатят даром. Если выберут род — вернутся под власть крови. Если выберут Совет — спасут мир от вашей материнской гордыни. — А если выберут четвертое? — спросил Мирон. Карр замолчал. Алиана посмотрела на сына. — Что? Мирон сам выглядел удивленным. — Он боится четвертого. — Какого? — Не знаю. Там в его словах дырка. Он назвал род, Совет, свободу. Но спрятал еще что-то. Орен резко оживился. — Смешанная клятва? Рейнар нахмурился. — Она запрещена. — Потому что неудобна, — сказал Орен. — Или потому что опасна? Лея тихо спросила: — Какая клятва? Орен посмотрел на Алиану, потом на Рейнара. — Та, где дети не отказываются от крови, но кровь не владеет ими. Где род дает защиту, мать сохраняет первое право, а сами дети получают право отказаться от любой клятвы, когда вырастут. Карр резко сказал: — Это древняя ересь. Берта подняла палец: — Значит, хорошая штука. Он аж позеленел. Алиана почувствовала, как сердце забилось быстрее. — Почему вы не сказали раньше? Орен развел руками. — Потому что был уверен, что это легенда. И потому что за обсуждение смешанной клятвы в приличных родовых кругах обычно пытаются отравить чаем. Рейнар смотрел на него. — Она требует трех согласий. — Матери, отца по крови и самих детей, — сказал Орен. — И цены? — У каждого своя. У рода — отказ от власти. У матери — ответственность. У детей — обязательство учиться управлять даром и не использовать его для принуждения других. Алиана посмотрела на детей. Арсен слушал серьезно. Мирон морщился, но не от лжи. Лея крепче держала ее руку. Карр отступил на шаг. — Это не будет принято. — Почему? — спросила Алиана. Он не ответил. Мирон сказал: — Потому что тогда мы не будем ничьи. И вот оно. Настоящее. Не род. Не Совет. Не беззащитная свобода, где дети теряют дар. Четвертый путь. Рейнар повернулся к черному огню созыва. — Я требую внести смешанную клятву в список возможных выборов тройной линии. Зал взорвался снова. Но теперь Алиана уже не слышала шума. Она смотрела на детей. На их испуганные, усталые, живые лица. И понимала: впервые за все дни перед ними появился не только выбор между плохим и ужасным. Появилась тропа. Узкая. Опасная. Почти забытая. Но своя. Карр смотрел на нее через зал. В его глазах была ненависть. Не к Рейнару. К ней. Потому что именно мать, которую велели устранить, дожила до того, чтобы открыть детям четвертый выбор. Черный огонь созыва дрогнул. И на воздухе над кругом появилась строка: «Смешанная клятва допустима, если тройная линия явится к третьему рассвету добровольно». Лея прошептала: — Добровольно? Мирон кивнул. — Это чисто. Арсен посмотрел на Алиану. — Значит, нас не заставят? Алиана обняла его за плечи. — Не если я смогу этому помешать. Рейнар тихо добавил: — Не если мы сможем. Она посмотрела на него. Он сразу поправился: — Ты. А я помогу. Лучше. Гораздо лучше. Карр развернулся к выходу. Орен хотел двинуться за ним, но черный огонь созыва встал между ними. — Советник Карр остается под расследованием, — крикнул Орен. — Вы не можете… — Могу, — ответил Карр. — Черный созыв не вынес мне обвинения. Он остановился у двери и посмотрел на детей. — До третьего рассвета, маленькие наследники. Посмотрим, что вы выберете, когда поймете настоящую цену. Потом ушел. На этот раз не бегством. Открыто. И от этого стало страшнее. Заседание закончилось без решения о передаче детей. Это была победа. Но, как сказала Берта, «такая победа, после которой хочется лечь под стол и не отсвечивать». Илву увезли обратно в замок под охраной Лираны. Орен отправил королевских гонцов с копиями документов. Вистан и старшие Моргрейвы заперлись с Рейнаром на короткое совещание, где, судя по приглушенным голосам, никто никого не гладил по голове. Алиана с детьми ждала в отдельной комнате при зале. Лея уснула у нее на коленях. Мирон сидел рядом, уткнувшись лбом в ее плечо. Арсен стоял у двери и делал вид, что караулит, хотя глаза у него слипались. Когда Рейнар вошел, он выглядел так, будто весь род прошел по нему сапогами и еще заставил подписать ведомость. — Ну? — спросила Алиана. Он остановился у порога. — Внутренний Совет Моргрейвов принял мой отказ от распорядительного права над детьми. Арсен повернулся. — Значит, вы больше не можете нас забрать? — Не могу. — Даже если захотите? — Даже если захочу. Мирон, не поднимая головы, сказал: — Чисто. Лея сонно пробормотала: — Хорошо. Рейнар закрыл глаза на миг. Алиана смотрела на него поверх детских волос. — А вас? — Меня оставили главой рода до третьего рассвета. — А потом? — Зависит от Выбора крови. — То есть вы можете все потерять. Он посмотрел на детей. — Не все. Слишком тихо. Слишком просто. И опять опасно для ее злости. Арсен подошел к нему. — Спасибо. Рейнар застыл. — Что? Мальчик хмуро посмотрел в сторону. — Не радуйтесь. Это за то, что не стали выбирать за нас. — Я не радуюсь. Мирон открыл один глаз: — Ложь. Рейнар впервые за весь день почти улыбнулся. — Немного радуюсь. Арсен покраснел. — Все равно. — Спасибо, что сказал. Лея во сне протянула руку, будто искала что-то. Рейнар шагнул было вперед, но остановился и посмотрел на Алиану. Она после короткой паузы кивнула. Он подошел, присел рядом и осторожно вложил в ладонь дочери мешочек с лавандой, который она давала ему раньше. Лея сжала его во сне. — Папа? — пробормотала она. В комнате все замерли. Рейнар не дышал. Алиана почувствовала, как у нее болезненно сжалось сердце. Лея не проснулась. Просто спала дальше. Рейнар медленно опустил голову. Не к дочери. К собственной руке, которую Лея держала через мешочек с лавандой. На его лице была такая тихая, почти невыносимая боль, что Алиана впервые не захотела ударить ее словами. — Она сонная, — сказал Арсен резко. — Во сне люди говорят всякое. Рейнар поднял глаза. — Знаю. Мирон пробормотал: — Не всякое. — Мирон, — сказала Алиана. — Молчу. Но уже было сказано. Возвращались в замок вечером. Город смотрел им вслед. Шептался. Не понимал. Боялся. Запоминал. Черные огни созыва погасли, но вместо них над тремя башнями Совета горели узкие красные полосы. — Что это? — спросила Алиана. Рейнар посмотрел и нахмурился. — Знак подготовки к Выбору крови. — Уже? — Карр ускоряет. Орен, ехавший рядом, сказал: — И еще кое-что. Я получил ответ от королевского архива. — Быстро, — сказала Алиана. — Я писал с пометкой «если не ответите, возможно, начнется гражданский скандал с драконами». Работает. — Что в ответе? Орен стал серьезным. — Смешанная клятва действительно существовала. Ее использовали один раз. После последнего появления детей Первых. — И? — Дети выжили. Роды потеряли право принудительных браков на три поколения. Совет тогда почти распался. Берта с козел сказала: — Все лучше и лучше. — Но есть цена, — продолжил Орен. Алиана устала от этого слова. — Какая? — Чтобы смешанная клятва сработала, каждый из троих детей должен назвать не только, чего хочет. Но и чего боится в собственной силе. Если солжет или скроет главное, дар может ударить внутрь. Арсен побледнел. Мирон сразу закрыл глаза. Лея проснулась и прошептала: — Я боюсь памяти. Алиана обняла ее. — Значит, будем учиться говорить правду бережно. Рейнар ехал молча. Потом сказал: — Я знаю человека, который может помочь с подготовкой. — Кого? — спросила Алиана. — Селена Риорд. Алиана резко повернулась. — Селена? — Ее готовили как замену материнской записи. Она знает часть старых формул, которые Карр прятал. — Она ранена. — Лирана сказала, рана неглубокая. — И вы думаете, ей можно доверять? Рейнар посмотрел вперед. — Нет. — Отлично начали. — Но она встала между Карром и Леей. И ей тоже больше некуда возвращаться. Мирон тихо сказал: — Когда она говорила у Колыбели, было чисто. Алиана выдохнула. — Хорошо. Поговорим с ней. Арсен недовольно спросил: — Это та женщина, которая должна была быть вместо тебя? — Да. — Я не хочу с ней говорить. — Не обязан. Лея прошептала: — Она тоже выбрала. — Да, — сказала Алиана. — Но один правильный выбор не стирает все вопросы. Рейнар тихо добавил: — Никогда. Она поняла, что он говорит не только о Селене. В замке их встретила тревога. Не открытая. Слишком тихая. Слуги бегали без шума. Воины стояли чаще, чем утром. У дверей восточных покоев горело не синее, а белое пламя защиты. Лирана вышла навстречу. — Селена пришла в себя. — И? — спросила Алиана. Лекарь посмотрела на детей. — Она просит видеть Лею. Арсен сразу сказал: — Нет. Мирон нахмурился: — Почему Лею? Лирана ответила: — Говорит, что вспомнила, где Карр спрятал вторую часть осколка камертона. И что без нее Выбор крови будет подделан. Алиана почувствовала, как усталость исчезла. Рейнар напрягся. Орен тихо произнес: — Вот и настоящая ночь начинается. Лея взяла Алиану за руку. — Я пойду с тобой. — Нет, родная. — Если это про мой огонь, я должна слышать. Алиана хотела отказать. Потом вспомнила Колыбель. Добровольно. Не вместо них. С ними. — Хорошо. Но я рядом. Арсен сразу встал с другой стороны. — Тогда я тоже. Мирон вздохнул: — И я, потому что без меня вы опять пропустите ложь. Берта подняла сумку с пирогами. — А я потому что без еды такие разговоры плохо кончаются. Рейнар посмотрел на Алиану. Ждал. Не приказывал. — Идем, — сказала она. Селена лежала в гостевой комнате западного крыла. Плечо перевязано, лицо белое, волосы распущены, вся прежняя безупречность исчезла. Сейчас она выглядела не соперницей, не будущей женой дракона, не красивой фигурой в чужом плане. Просто женщиной, которую слишком долго учили быть удобной. Когда Алиана вошла, Селена попыталась сесть. — Не надо, — сказала Лирана. Селена все равно приподнялась. — Я должна сказать при детях. Арсен встал перед Леей. Селена посмотрела на него. — Я не причиню ей вреда. Мирон прислушался. — Не врет. — Говорите, — сказала Алиана. Селена облизнула пересохшие губы. — У Карра не один осколок камертона. Тот, что у него был в Колыбели, — проводник. Второй — главный. Он хранится не в Совете. — Где? Селена закрыла глаза. — В Брачной палате. Рейнар резко поднял голову. — Зачем там? — Потому что через него подделывали не только ваше отречение. Браки. Отказы. Родовые согласия. Женщин, которых признавали неподходящими. Детей, которых не вписывали. Все шло через палату. Орен стал совершенно серьезным. — Масштаб больше, чем я думал. Берта мрачно сказала: — А я вот как-то не удивлена. Алиана спросила: — Как это связано с Выбором крови? Селена посмотрела на Лею. — Если камертон ударит во время выбора, дети услышат не свои страхи. Им вложат чужие. Арсену — что без рода он не защитит вас. Мирону — что правда убьет тех, кого он любит. Лее — что память всегда приносит боль. Лея побледнела. Алиана прижала ее к себе. — И тогда? — Тогда они выберут не свободно. А Колыбель примет выбор как добровольный. Мирон прошептал: — Это почти самая страшная ложь. — Почти? — спросил Орен. — Самая страшная — когда сам уже не знаешь, что выбрал не ты. В комнате стало тихо. Селена заплакала. — Со мной так сделали. Алиана смотрела на нее. — Выбор невесты? Селена кивнула. — Я думала, что хочу стать женой Рейнара. Не любила. Боялась. Но внутри звучало: это правильно, это спасет род, это твое место. Только когда увидела Лею… ее пламя показало мне дверь Совета. Я вспомнила, как мать плакала и просила Карра не вписывать меня. А он сказал, что правильные женщины потом благодарят. Берта тихо выругалась. Рейнар стоял бледный. — Селена… Она посмотрела на него. — Не жалейте меня, лорд Моргрейв. Я слишком долго радовалась месту, которое освободили после Алианы. Даже если радость была не вся моя. Алиана неожиданно увидела в ней не врага. Не союзницу еще. Но еще одну женщину, которую поставили в чужую схему и сказали улыбаться, потому что так надо. — Как попасть в Брачную палату? — спросила она. Рейнар ответил: — Никак. Ночью она заперта родовыми и советскими печатями. Орен поднял палец: — Теоретически. — Практически? — спросила Алиана. — Практически у меня есть королевская печать, у Селены — знание внутреннего хода, у Рейнара — кровь главы рода, у Леи — память, у Мирона — правда, у Арсена — огонь, у Берты — пироги и угроза физического насилия. Шансы отвратительные, но не нулевые. Арсен сразу сказал: — Мы идем. — Нет, — ответили Алиана и Рейнар одновременно. Мальчик обиделся мгновенно. — Это про нас! Алиана присела перед ним. — Именно поэтому я не хочу вести вас туда ночью. — Но если камертон подделает наш выбор… — Мы уничтожим его до выбора. — Без нас? Лея тихо сказала: — Я могу увидеть, где он. — Родная… — Если он про мою память, я не хочу ждать дома. Мирон поднял руку: — И без меня вы не поймете, где ложь. Рейнар тяжело выдохнул. — Это слишком опасно. Арсен посмотрел на него. — Вы вчера сказали, что не будете выбирать за нас. Рейнар замер. Удар попал точно. Алиана закрыла глаза на секунду. Вот она, цена уважения к детскому голосу: нельзя включать его только там, где удобно. Она посмотрела на тройню. — Если вы идете, то по моим правилам. Арсен сразу кивнул. Мирон тоже. Лея сжала деревянного дракона. — Первое, — сказала Алиана, — никакого геройства. Мирон пробормотал: — Плохо начинаем. — Второе. Если я говорю назад — назад. Без споров. Арсен открыл рот. — Без споров, — повторила она. Он закрыл. — Третье. Никто не касается камертона. Никто. Даже если кажется, что можете. Лея кивнула. — Четвертое. Рейнар. Он выпрямился. — Да? — Вы отвечаете за выход. — Хорошо. — Не за победу. Не за месть. Не за Карра. За выход детей. Он посмотрел на нее. — Понял. Мирон тихо сказал: — Чисто. Алиана повернулась к Селене. — Вы покажете ход. — Да. — Если это ловушка… Селена слабо улыбнулась. — Мирон услышит. Мальчик нахмурился, но кивнул. Они вышли через час. Ночь была холодной, город — черным от теней и красным от знаков подготовки к Выбору. Брачная палата стояла у южной стены столицы, белая, круглая, с высоким куполом и тонкими башнями. Место, где влюбленные пары должны были получать благословение сердца. Теперь Алиана смотрела на него и видела не благословение. Фабрику согласий. Фабрику отказов. Фабрику удобных судеб. Селена показала узкий ход через старый сад за палаты. Ворота были оплетены сухими розами, но под корнями скрывалась железная дверца. — Здесь водили тех, чьи браки не должны были видеть в главном зале, — сказала она. Берта сжала сумку. — Какая милая романтика. Орен приложил печать к замку. Рейнар капнул кровь на второй знак. Селена произнесла короткую фразу, которую, по ее словам, ее заставили выучить перед подготовительной печатью. Дверца открылась. Внутри пахло воском, пылью и горелыми цветами. Лея сразу взяла Алиану за руку. — Тут память плачет. Мирон поморщился. — И ложь поет. Арсен зажег на ладони маленький красный огонек. — Я не боюсь. Алиана коснулась его плеча. — Я боюсь. Поэтому будем осторожны. Он посмотрел на нее и кивнул. Они прошли по узкому коридору. За стенами шептали голоса. Женские. Мужские. Молодые. Старые. «Я согласна». «Я отказываюсь». «Я люблю». «Я больше не жена». «Ребенок не мой». «Печать добровольна». Мирон зажал уши. — Они почти все кривые. Орен стал мрачным. — Здесь работы на десять комиссий. Берта сказала: — Сначала дети. Внутренний зал Брачной палаты был огромным, круглым, с мраморным полом и золотой чашей в центре. Над чашей висел камертон. Черный. Длинный. Тонкий. Похожий на застывший крик. Лея спряталась за Алиану. — Он смотрит. Камертон дрогнул. Не от ветра. От их присутствия. На его поверхности вспыхнули три слабые искры: красная, черно-белая и серебряная. Карр стоял у чаши. Конечно. Рядом с ним — мать Селены, леди Риорд, бледная и напряженная. А за ними — несколько фигур в мантиях Брачной палаты. Карр улыбнулся. — Вы предсказуемы, госпожа Морвель. Алиана крепче сжала руку Леи. — А вы нет. Каждый раз кажется, что ниже уже некуда, но вы стараетесь. Карр поднял руку к камертону. — Еще шаг — и я ударю. Мирон побледнел. — Он не блефует. Рейнар встал вперед. — Что тебе нужно? Карр посмотрел на детей. — Чтобы они услышали правду. — Вашу? — Единственную, которая их спасет. Без рода они погибнут. Без Совета станут причиной войны. Без контроля сломают все, что вы называете свободой. Арсен поднял ладони. — Ложь. Карр улыбнулся. — Разве? Он ударил по камертону ногтем. Звук был едва слышен. Но Арсен пошатнулся. Красный огонь вспыхнул вокруг него. — Арсен! — крикнула Алиана. Мальчик зажмурился. — Я должен защитить… должен… если не род, я не смогу… Рейнар схватил его за плечи. — Смотри на меня. — Я не смогу защитить маму! — Сможешь. — Нет! Он звучит… он говорит… — Это не твой страх. Его вложили. Арсен дрожал. — А если мой? Рейнар опустился перед ним. — Твой страх — не враг. Но он не командир. Мирон закричал: — Не слушай звук! Карр ударил снова. Теперь Мирон упал на колени. — Правда убьет… если скажу, все умрут… если молчать, безопаснее… Орен выругался и бросился к камертону, но люди Палаты встали перед ним. Берта ударила одного сумкой с пирогами. — С дороги! Лея заплакала. — Мам, он зовет память. Алиана прижала дочь к себе. — Смотри на меня. — Там больно. — Смотри на меня. Карр поднял руку для третьего удара. Селена вдруг вырвалась вперед. — Мама! — крикнула она леди Риорд. — Остановите его! Леди Риорд стояла как каменная. Карр сказал: — Ваша дочь снова путает страх и волю. Селена повернулась к матери: — Вы ведь помните. Вы просили его не вписывать меня. Скажите! Леди Риорд закрыла глаза. — Селена… — Скажите! Камертон дрогнул. И вдруг Лея подняла голову. Серебряное пламя ударило не в Карра. В леди Риорд. Видение вспыхнуло над залом: мать Селены на коленях перед Карром, рыдает, просит не трогать дочь. Карр касается камертоном ее виска и говорит: «Матери быстро привыкают называть насилие заботой, если боятся потерять ребенка». Видение исчезло. Леди Риорд вскрикнула, словно очнулась. — Селена. И ударила по золотой чаше. Не сильно. Но чаша была частью механизма. Камертон качнулся. Карр повернулся к ней в бешенстве. Этого мгновения хватило. Рейнар поднял Арсена на ноги. — Щит не вокруг страха. Вокруг себя. Арсен, плача, раскинул руки. Красный щит вспыхнул не стеной, а куполом над Алианой, Леей и Мироном. Мирон, все еще на коленях, поднял голову. — Это не моя правда. Это чужая клятва. Черно-белая нить сорвалась с его пальцев и ударила в основание камертона. Лея всхлипнула и протянула ладонь: — Я выбираю, что помнить. Серебряное пламя обвило черный металл. Камертон зазвенел. Ужасно. Но теперь в звоне было не внушение, а боль всех тех, кого заставляли соглашаться, отказываться, любить, забывать, подписывать. Алиана шагнула вперед. — Это не твой инструмент, Карр. — Он старше тебя. — А я злее. Берта где-то сбоку сказала: — И это правда. Алиана схватила край золотой чаши и перевернула ее. Пламя Брачной палаты хлынуло на пол. Не огнем. Светом. Под мрамором проступили сотни имен. Женские. Детские. Зачеркнутые. Переписанные. Орен остановился, побледнев. — Святые архивы… Карр бросился к камертону, но Рейнар перехватил его. На этот раз не ударил. Схватил и удержал. — Нет. — Отпусти! — Нет. Карр попытался активировать осколок, но Селена подхватила золотую цепь у чаши и обвила ею его руку. — Вы больше не будете говорить за женщин моего рода, — сказала она. Леди Риорд, плача, помогла ей затянуть цепь. Арсен поднял щит выше. Мирон крикнул: — Мама, сейчас! Алиана посмотрела на камертон. Черный металл звенел под серебряным пламенем Леи. — Как уничтожить? Орен ответил: — Он держится на согласиях. — Значит, нужны отказы? — Настоящие. Алиана повернулась к именам на полу. — Кто слышит меня, — сказала она, не зная, кому говорит: живым, мертвым, памяти или самой Палате. — Если ваше согласие украли, если ваш отказ подделали, если вашу судьбу переписали страхом, отзовите ложь. Сначала ничего. Потом Берта шагнула вперед. — Я отзываю страх, из-за которого когда-то молчала перед мужниными долгами. Нелла, дрожа, сказала: — Я отзываю подпись, которую поставила, когда брат мужа грозил забрать лавку. Сора подняла руку: — Я отзываю согласие, данное под угрозой голода. Селена прошептала: — Я отзываю желание, которое мне вложили камертоном. Леди Риорд, плача: — Я отзываю молчание, которым предала дочь. Имена на полу вспыхивали одно за другим. Снаружи, за стенами Палаты, поднялся шум. Женские голоса. Много. Слишком много, чтобы это были только те, кто стоял в зале. Память Брачной палаты отвечала. Камертон задрожал. Карр закричал: — Остановите! Рейнар держал его. — Поздно. Алиана подняла раненую ладонь. — Я отзываю власть всех документов, где моих детей называли не моими. Я отзываю право любого рода, любого Совета, любой палаты решать за мать без ее голоса. Тройня встала рядом. Арсен положил ладонь на ее руку. — Я отзываю страх, что без рода не смогу защитить. Мирон: — Я отзываю страх, что правда всегда убивает. Лея: — Я отзываю страх, что память только больно. Три дара ударили вместе. Красный. Черно-белый. Серебряный. Камертон треснул. Звон оборвался. Черный металл рассыпался в воздухе тонкой пылью, которая тут же стала серой и упала на пол. Карр замер. Будто вместе с камертоном из него вынули часть силы. Орен наложил на него новые оковы — теперь уже золотые, найденные у чаши. — Вот теперь, советник, я рискну сказать: вы задержаны окончательно. Карр молчал. Алиана не верила молчанию. Но сейчас у нее не было сил даже радоваться. Лея обняла ее. Арсен стоял рядом, дрожа после щита. Мирон сел прямо на пол. — Все. Я больше сегодня не слушаю вообще ничего. Берта опустилась рядом с ним. — Правильно. Слушай пирог. — Пироги не говорят. — Хорошие говорят. Рейнар отпустил Карра только когда Орен и двое королевских людей увели его к выходу. Потом повернулся к Алиане. — Ты уничтожила камертон. — Мы уничтожили. Она сказала это раньше, чем успела подумать. Рейнар услышал. Не улыбнулся. Не воспользовался. Просто кивнул. — Да. Вы. — Я сказала мы. — Я знаю. — Не делайте из этого праздник. — Не буду. Слишком тихо. Слишком бережно. Алиана отвернулась, потому что вокруг было слишком много разрушенных судеб, чтобы думать о том, как осторожно бывший муж учится не давить на ее слова. Селена стояла у матери. Обе плакали. Не красиво. Не благородно. Просто измученно. Алиана подошла к ней. — Вы можете свидетельствовать завтра? Селена кивнула. — Да. — Против Карра. Против Палаты. Против своей матери, если понадобится. Леди Риорд тихо сказала: — Она будет свидетельствовать. И я тоже. Алиана посмотрела на нее. — Не ради прощения. — Я знаю. Лея потянула Алиану за рукав. — Мам, теперь выбор будет настоящий? Мирон поднял голову с пола. Прислушался. — Настоящее стало громче. Арсен спросил: — А страх? Алиана обняла его за плечи. — Страх останется. Просто теперь он не будет говорить голосом Карра. Когда они вышли из Брачной палаты, над столицей светал второй рассвет. И вместе с рассветом на улицу вышли женщины. Не толпа, нет. Пока — ручейки. Из домов, лавок, экипажей, служебных дверей Палаты. Кто-то плакал. Кто-то держал в руках старые брачные ленты. Кто-то нес документы. Кто-то просто стоял и смотрел на белое здание, где долгие годы им говорили, что их согласие настоящее. Берта тихо сказала: — Ну вот. Теперь скандал стал не просто большим. Теперь он народный. Орен, выводя Карра в оковах, ответил: — Самый неприятный вид скандала для тех, кто любит закрытые двери. Алиана посмотрела на тройню. На их усталые лица. На Рейнара рядом. На Селену, которая поддерживала мать, хотя сама едва стояла. На первые лучи, в которых пыль уничтоженного камертона больше не была черной. — Домой, — сказала Лея. Алиана поправила ее волосы. — Да. Домой. Арсен посмотрел на замок Моргрейвов на холме. — В какой? Вопрос оказался тяжелее, чем должен был. Алиана посмотрела на Рейнара. Он молчал. Правильно. — Туда, где мы сейчас сможем поспать, — сказала она. — А настоящий дом потом выберем сами. Мирон кивнул. — Чисто. И впервые за эту страшную ночь Алиана поверила: возможно, они действительно доживут до третьего рассвета не как добыча. А как семья, которая сама придет на выбор.