Глава 12. Та, которая позвала меня

Серебряный силуэт стоял над Первой колыбелью и дрожал, как отражение в воде. Пещера замерла. Даже Карр, уже скованный белыми оковами Орен Вальта, перестал дергаться и уставился на призрачную женщину с таким выражением, будто увидел не мертвую Алиану Морвель, а ошибку в собственном расчете. Рейнар не двигался. Он смотрел на нее так, как смотрят на дверь, за которой пять лет никто не отвечал, и вдруг она открылась сама. Арсен, Мирон и Лея прижались к Алиане. Нет. К Алене. Впервые за все время это имя ударило внутри так ясно, что она едва не отшатнулась. Алена Соколова. Москва. Дождь. Фары. Чужое тело. Чужая боль. Чужой муж. Чужие дети под сердцем, которые стали ее детьми раньше, чем она успела понять, что умерла. Прежняя Алиана смотрела на нее. Лицо то проступало четче, то расплывалось. Такое же, как у нее сейчас. Но мягче. Усталее. В глазах — не ревность, не злость, не обвинение. Только бесконечная, выжженная до дна печаль. — Ты, — прошептал Рейнар. Слово прозвучало так, будто он боялся, что от него она исчезнет. Призрачная Алиана повернулась к нему. — Да. Рейнар сделал шаг. Потом остановился. Между ними была Колыбель, дети, кровь, пять лет, смерть и женщина, которая теперь жила в ее теле. — Я искал тебя, — сказал он. Серебряный силуэт едва заметно улыбнулся. — Ты искал ту, которую потерял. А надо было искать тех, кого оставил. Рейнар побледнел. Алиана-Алена резко вдохнула. Жестоко. Но верно. Мирон шепнул: — Чисто. Рейнар услышал и не отвел взгляда. — Я виноват. — Да, — сказала прежняя Алиана. — Но сейчас не твоя вина важнее. Ее голос был тихим, но в пещере каждое слово звучало отчетливо. Лея подняла заплаканное лицо. — Вы кто? Призрачная женщина посмотрела на нее, и ее черты дрогнули от боли. — Та, кто носила вас до последнего дня своей жизни. Лея крепче сжала руку Алианы-Алены. — А мама? — Она ваша мама. Ответ был мгновенным. Без колебания. Алиана-Алена почувствовала, как внутри что-то оборвалось и одновременно встало на место. Лея посмотрела на нее, потом на призрак. — Но вы тоже? — Я дала вам жизнь телом, — сказала прежняя Алиана. — Она дала вам жизнь каждый день после. Арсен нахмурился. — Вы умерли? — Да. Мирон побледнел. — Тогда как вы говорите? Орен Вальт, стоявший чуть в стороне, очень тихо сказал: — Через материнскую запись. Колыбель держит последний незавершенный долг. — Не перебивайте мертвых, дознаватель, — буркнула Берта, но без обычной силы. Орен поклонился призраку. — Извините. Профессиональная привычка портить чудеса пояснениями. Прежняя Алиана перевела взгляд на Алену. — Я позвала тебя. Тишина стала глубже. Алена не сразу смогла ответить. — Почему меня? — Потому что ты умела делать то, чего не умела я. — Что? — Не просить любви у тех, кто уже поднял руку с ножом. Читать бумаги до подписи. Видеть ловушки в красивых словах. И защищать детей даже от тех, кто называет свою власть заботой. Алена медленно покачала головой. — Я не выбирала. — Нет. Выбор был мой. — Значит, ты выдернула меня из моей жизни? Слова сорвались резче, чем она ожидала. Лея вздрогнула. Алена тут же сжала ее ладонь, но взгляда от призрака не отвела. — Я умерла там? — Да. — Точно? — Да. — А если бы не ты? Прежняя Алиана опустила глаза. — Ты все равно не выжила бы. Я не забрала живую. Я позвала ту, чья душа уже стояла у края. Алена закрыла глаза. Дождь. Фары. Удар. Папка с делом об опеке. Она помнила, как не успела вдохнуть после боли. Помнила странную тишину, в которой не было ни больницы, ни людей. И голос. «Живи. Спаси их. Не дай ему забрать детей». Тогда она думала, что это память тела. Оказалось — последняя просьба мертвой женщины. — Ты знала, что их трое? — спросила Алена. — Почувствовала в Белом зале, когда сняли печать. До этого — нет. Дар тройной линии был закрыт даже от меня. Рейнар опустил голову. Прежняя Алиана посмотрела на него. — Ты тоже почувствовал. Он едва слышно ответил: — Слишком поздно. — Да. И снова это «да», только теперь в нем не было мести. Просто правда. Карр вдруг засмеялся. Все повернулись к нему. Он сидел у стены, скованный, но глаза горели. — Трогательная семейная исповедь. Только вы забываете главное. Душа чужачки не имеет права на материнскую запись древней крови. Рейнар резко шагнул к нему, но Алиана-Алена подняла руку. — Нет. Она сама повернулась к Карру. — Повторите. — С удовольствием. Вы не Алиана Морвель. Вы чужая душа в ее теле. Самозванка. Попаданка, как говорят в старых запретных трактатах. Никакая Колыбель не может признать вас первым защитником, если узнает правду. Лея вцепилась в ее юбку. Арсен побледнел. Мирон смотрел на Карра с ужасом. И вот теперь Алене стало страшно. Не за себя. За то, как дети услышали слово «чужая». Карр увидел. Конечно увидел. — Вы думали, я не понял? Прежняя Алиана умерла у ворот. А эта женщина пришла после. Она носила их тело несколько месяцев, да. Родила. Кормила. Прятала. Но кровь? Душа? Право? Все спорно. — Ложь! — крикнул Мирон. И тут же осекся. Потому что дар не подтвердил. Не ложь. Не полностью. Слова Карра были кривые, мерзкие, но в них была опасная часть правды. Рейнар повернулся к Алене. Не с отвращением. Не с ужасом. С болью и пониманием, которое стало для нее еще страшнее. — Ты не она, — сказал он тихо. Алена заставила себя ответить: — Нет. Лея заплакала. — Мам? Алена опустилась перед ней на колени. — Я здесь. — Он сказал… — Я знаю, что он сказал. — Ты моя мама? Вот оно. Не Карр. Не Колыбель. Не Совет. Самый страшный суд. Глаза пятилетней девочки, которая спрашивает не о крови, не о душе, не о древнем праве. О том, не исчезла ли мама прямо у нее на глазах. Алена взяла ее лицо в ладони. — Да. Я твоя мама. Мирон прошептал: — Чисто. Алена закрыла глаза на мгновение. Спасибо. Арсен смотрел на нее бледно. — Ты была не ты? — Я была собой, когда вы родились. — А раньше? — Раньше в этом теле жила другая Алиана. Та, которая вас носила. Та, которая позвала меня. Арсен сглотнул. — Значит, ты могла уйти? — Нет. — А хотела? Вопрос ударил глубоко. Она могла солгать из любви. Не стала. — В первые дни я не понимала, где я. Мне было страшно. Я хотела проснуться там, где знала мир. Лея заплакала сильнее. Алена притянула ее к себе. — Но когда вы родились, я уже никуда не хотела без вас. Слышишь? Не потому что надо. Не потому что тело. Не потому что запись. Потому что вы стали моими. Мирон смотрел на нее очень серьезно. — Это чисто. Арсен стоял неподвижно. Потом медленно подошел и прижался к ее плечу. — Тогда все равно. Алена не сразу поняла. — Что? — Все равно, кто была раньше. Ты нас не отдала. Он сказал это так просто, что у нее наконец сорвались слезы. Она обняла его, Лею, Мирона, всех троих сразу. — Никогда. — Чисто, — прошептал Мирон уже в ее платье. Карр ударил оковами о камень. — Детские чувства не меняют закона! Прежняя Алиана подняла голову. И теперь в ее серебряном лице появилась такая холодная ярость, что даже Карр замолчал. — Меняют. Пещера дрогнула. — Закон Первой колыбели старше вашего Совета, Эдвин Карр. Он признает не только кровь. Он признает того, кто удержал жизнь. Карр побледнел. — Мертвая запись не имеет права толковать… — Я не толкую. Я свидетельствую. Серебряный силуэт поднял руку. На камне Колыбели вспыхнула новая строка: «Носительница тела Алиана Морвель умерла до родов». Рейнар зажмурился. Строка сменилась: «Душа Алены Соколовой приняла жизнь тройной линии до первого крика». Потом третья: «Мать определяется не только кровью, но непрерывным удержанием жизни, имени и защиты». Карр рванулся вперед, но белые оковы Орен Вальта ударили его по рукам. — Нет! Орен присел рядом с ним. — Неприятно, когда древнее право цитирует не вашу версию, да? Карр задыхался от ярости. — Она чужачка! Ее нельзя оставить рядом с линией Первых! Прежняя Алиана сказала: — Ее нельзя убрать от них. Я позвала ее именно потому, что род и Совет уже решили убрать меня. Алена подняла голову. — Ты знала, что я стану мной? — Я надеялась. — А если бы я не справилась? — Тогда дети погибли бы. Прямо. Жестоко. Без утешения. Алена смотрела на нее и впервые чувствовала не только благодарность. Злость тоже. Боль. Обиду на чужой выбор, который стал ее жизнью. — Ты оставила мне все это. — Да. — Боль, изгнание, страх, роды, троих детей без защиты. — Да. — И бывшего мужа, который смотрел на меня и видел тебя. Рейнар вздрогнул. Прежняя Алиана посмотрела на него с тихой печалью. — Он не должен больше видеть меня в тебе. Рейнар поднял глаза. — Алиана… — Нет, Рейнар. Ты уже простился со мной, просто не знал. У ворот. — Я не простился. Я был связан. — Сердце все равно поняло. Он молчал. Серебряная женщина чуть улыбнулась. — Ты любил меня. Плохо, поздно, но любил. Этого хватило, чтобы боль была настоящей. Но не хватило, чтобы я выжила. Рейнар опустил голову. Алена почувствовала, как в груди стало тяжело. Ей не хотелось жалеть его. Но рядом стояли дети, и Лея тихо плакала, потому что не понимала, как можно одновременно злиться и жалеть. Прежняя Алиана продолжила: — Теперь если ты любишь ее, люби не как мое продолжение. Не как возвращенную жену. Не как шанс исправить прошлое. Она не твоя вина. Она живая. Алена не смотрела на Рейнара. Не могла. Рейнар ответил после долгой паузы: — Я понимаю. Мирон тихо сказал: — Почти. Рейнар болезненно усмехнулся. — Тогда буду понимать дальше. Прежняя Алиана повернулась к детям. — Арсен. Мальчик напрягся. — Ты держишь огонь, будто каждый день должен быть стеной. — Я защищаю. — Защищай. Но иногда позволяй защищать себя. Арсен сжал губы. — Это трудно. — Знаю. Она посмотрела на Мирона. — Мирон. Не всякая правда должна становиться твоей раной. Мальчик вдруг заплакал. Тихо, зло, будто сам не ожидал. — Она сама лезет. — Учись выпускать ее через слова, а не через боль. Потом — на Лею. Серебряный силуэт стал мягче. — Лея. Память не обязана быть страхом. Дочь всхлипнула. — А чем? — Светом. Когда ты сама выбираешь, что показать. Лея вытерла нос рукавом. — Вы правда нас любили? Прежняя Алиана посмотрела на всех троих. — С первой минуты, когда поняла, что вас больше, чем один. — А мама? — И она. — Можно у нас будет две? Алена застыла. Прежняя Алиана улыбнулась сквозь серебряные слезы. — У вас будет одна мама рядом. И одна — в памяти, если захотите. Лея кивнула. — Я хочу. Арсен молча кивнул тоже. Мирон шепнул: — Я подумаю. — Конечно, — сказала прежняя Алиана. Колыбель снова загудела. Серебряный силуэт начал тускнеть. Рейнар резко шагнул вперед. — Подожди. Она посмотрела на него. — Я не могу исправить, — сказал он. Голос сорвался. — Но я… — Не говори мне. Он замер. — Говори им. Делай для них. И если однажды она позволит — для нее. Он закрыл глаза. — Прости. Прежняя Алиана молчала. Слишком долго. Потом сказала: — Нет. Рейнар побледнел. — Не потому что ненавижу, — продолжила она. — Потому что мое прощение ничего не вернет. Живи так, чтобы однажды не просить его у мертвых. Он склонил голову. Карр вдруг зашипел: — Хватит. Хватит этой жалости. Колыбель вписала детей, но это не отменяет древнего закона. Тройная линия должна пройти второе испытание. Кровь Первых не может свободно выйти в мир без решения Совета. Орен ударил его оковами. — Вам слова не давали. Но Колыбель, к ужасу всех, ответила. На камне вспыхнуло: «Второе испытание требуется». Алена поднялась. — Какое? Серебряный силуэт прежней Алианы обернулся к Колыбели и побледнел, если призрак вообще мог побледнеть. — Выбор крови. Рейнар резко сказал: — Нет. — Что это? — спросила Алена. Орен ответил вместо него, уже без шуток: — Древнее испытание наследников. Колыбель предлагает детям выбрать, через что они будут связаны с миром: через род, через Совет, через личную свободу или через смешанную клятву. — И? — И те, кто выбирает свободу без подготовки, часто теряют доступ к части дара. Арсен сразу сказал: — Я выберу свободу. — Нет, — сказал Рейнар. Мальчик резко повернулся: — Вы не решаете! — Не решаю. Прошу не спешить. — Почему? Рейнар опустился перед ним. — Потому что если ты выберешь в злости, Колыбель примет злость за клятву. Мирон прошептал: — Чисто. Алена обняла детей. — Сейчас не будет никакого выбора. Колыбель вспыхнула: «Испытание должно быть назначено до третьего рассвета». Берта, все это время молчавшая, наконец не выдержала: — А поесть детям ваша каменная кроватка разрешит? Или все древние штуки считают, что маленькие люди питаются судьбоносностью? Колыбель не ответила. Но надпись погасла. Орен тихо сказал: — Кажется, Первый суд тоже не знает, что делать с Бертой. — Пусть привыкает, — сказала Берта. Прежняя Алиана уже почти растаяла. — Мне пора. Лея бросилась к ней, но прошла сквозь серебряный свет и испуганно остановилась. — Не уходите. — Я останусь там, где вам будет не больно помнить. — Где? — В пламени, которое ты позовешь сама. Не когда тебя напугают. Лея кивнула сквозь слезы. Прежняя Алиана посмотрела на Алену. — Спасибо. Алена хотела ответить резко. Сказать, что благодарности мало. Что ее бросили в чужую жизнь без инструкции. Что она устала быть сильной, потому что вокруг слишком много людей, которые не были смелыми вовремя. Но рядом были дети. И правда была сложнее злости. — Я злюсь на тебя, — сказала она. Призрак улыбнулся. — Правильно. — И благодарна. — Это тоже можно. — И я не отдам их. — Поэтому я тебя и позвала. Серебряный свет поднялся над Колыбелью. Последняя искра легла на камень рядом с именами детей, и над ними появилась маленькая строка: «Свидетельство первой матери принято». Потом призрак исчез. Лея заплакала уже вслух. Алена прижала ее к себе. Рейнар стоял неподвижно, как человек, который только что второй раз потерял жену, но на этот раз не имел права даже упасть на колени рядом с этой потерей. Карр смотрел на камень Колыбели и дышал тяжело. Орен подошел к нему. — Ну что, советник. Теперь в ваших обвинениях появилась проблема. Сам Первый суд признал Алену Соколову-Алиану Морвель матерью и защитником. Карр вдруг улыбнулся. — Вы думаете, это проблема для меня? Орен нахмурился. — Обычно такая фраза означает, что я сейчас пожалею. — Вы пожалеете. Карр поднял скованные руки и резко ударил белыми оковами о черный камень. Оковы вспыхнули. Не белым. Черным. Орен отшатнулся. — Что… Карр рассмеялся. — Королевский надзор тоже любит печати, дознаватель. А печати можно переписать. Оковы раскололись. Из них вырвался черный дым и ударил прямо в Колыбель. Имена детей дрогнули. Алена прижала тройню к себе. Рейнар схватил Карра за плечо, но тот уже не пытался бежать. Он смотрел на Колыбель. — Второе испытание начнется сейчас. На камне вспыхнули строки: «Выбор крови открыт досрочно». «Наследники должны выбрать связь». «При отказе выбор совершит старший представитель крови». Рейнар побледнел. — Нет. Карр повернул к нему лицо. — А вот теперь, лорд Моргрейв, посмотрим, чему вас научила вина. Если дети не выберут, выбирать будете вы. Арсен вцепился в руку Алианы. Мирон зажмурился. Лея шептала: — Мам, не отдавай. Алена смотрела на Колыбель, на дрожащие имена, на Рейнара, которому древнее право уже протягивало власть, от которой он только что отказался. И поняла: настоящее испытание было не для детей. Для него. Колыбель ждала, воспользуется ли отец правом крови. Рейнар медленно подошел к черному камню. — Я выбираю, — сказал он. Алиана застыла. — Рейнар… Он не обернулся. — Я выбираю отказаться. Карр резко дернулся. — Нельзя! Рейнар положил окровавленную ладонь на Колыбель. — Как старший представитель крови Моргрейвов я отказываюсь выбирать за Арсена, Мирона и Лею. Отказываюсь от права крови решать их связь с миром. До третьего рассвета выбор остается за ними и их матерью. Колыбель вспыхнула золотом. Карр закричал от ярости. На камне появилась новая строка: «Отказ отцовской крови принят». Рейнар пошатнулся. Алена увидела, как золотой свет вытягивает из него что-то невидимое. Он стиснул зубы, но не отнял руку. — Что происходит? — крикнула она. Орен, все еще держась за обожженную руку, ответил: — Цена отказа. Он отдает часть права рода. — Какую часть? Рейнар упал на одно колено. Арсен рванулся к нему первым. — Эй! Рейнар поднял голову. — Не подходи. — Почему? — Потому что я сам выбрал. Мирон прошептал: — Чисто. Карр, дрожа от злости, попятился к тени у стены. — Вы все еще проиграете. Третий рассвет близко. Дети не смогут выбрать свободу без потерь. Мать не сможет удержать все. А род пожалеет, что дал ей право. Орен поднял клинок. — Бежать собрались? Карр улыбнулся. — Нет. Я ухожу туда, где меня будут слушать лучше. Черная трещина раскрылась за его спиной. Рейнар метнулся, но слабость после отказа замедлила его на долю секунды. Карр исчез в трещине. Орен выругался так тихо и изысканно, что Берта уважительно присвистнула. Тьма в пещере стала обычной. Колыбель потухла. Имена детей остались на камне. Арсен Морвель. Мирон Морвель. Лея Морвель. А над ними: Алиана Морвель — мать и первый защитник тройной линии. Рейнар все еще стоял на одном колене. Лея подошла к нему. Осторожно. — Вы отдали что-то? Он попытался улыбнуться. — Немного власти. — Больно? — Терпимо. Мирон сказал: — Ложь. Рейнар закрыл глаза. — Больно. Лея положила ему на ладонь мешочек с лавандой. — Тогда опять держите. Арсен стоял рядом, хмурый, растерянный. — Вы могли выбрать за нас? — Да. — И не выбрали? — Нет. — Почему? Рейнар посмотрел на него. — Потому что ты уже сказал: ты не вещь. Арсен долго молчал. Потом сел рядом с ним на камень. Не обнял. Не назвал отцом. Просто сел рядом. Для Рейнара, кажется, это было почти больше, чем он мог вынести. Алена отвернулась. Не из злости. Из милосердия. Орен поднял треснувшие оковы. — Нам нужно наверх. Карр уйдет к тем, кто поддержит Совет. После сегодняшнего он объявит, что тройная линия опасна, мать чужая душа, отец ослаблен, а род Моргрейвов предал древний порядок. Берта вздохнула. — То есть скандал стал еще больше. — Существенно. — Хорошо. Большой скандал труднее спрятать. Алена взяла чашу, теперь пустую. — Третий рассвет. Сколько у нас? Рейнар поднялся с трудом. — Два дня. Мирон тихо сказал: — Меньше. Он ускорит. — Значит, успеем раньше, — сказала Алена. — Что успеем? — спросил Арсен. Она посмотрела на имена на Колыбели. — Подготовим ваш выбор так, чтобы его не украли. Лея взяла ее за руку. — А можно выбрать просто жить дома? Алена улыбнулась сквозь усталость. — Это и будет самый страшный выбор для тех, кто хотел из вас сделать власть. Когда они поднялись из пещеры, замок Моргрейвов уже горел огнями. У родовой часовни их ждали слуги, воины, Лирана и Сора. — Илва жива, — сразу сказала лекарь. Рейнар закрыл глаза. Алена увидела, как с его плеч будто сняли камень. — Но плохо, — добавила Лирана. — Черная клятва в крови. Ей нужно знать, что произошло. — Узнает, — сказал Рейнар. Алиана-Алена остановилась у дверей часовни. Сора смотрела на нее странно. — Госпожа… это правда? — Что? — Что вы… не совсем прежняя Алиана? Тишина. Дети замерли. Рейнар поднял голову. Берта резко сказала: — Сора. Но было поздно. Весть уже пошла. Кто-то слышал. Кто-то видел серебряное пламя. Кто-то из слуг стоял слишком близко. Алена поняла: Карр не зря произнес это в Колыбели. Даже если его нет здесь, слово уже убежало вперед. Чужая душа. Самозванка. Попаданка. Она посмотрела на Сору. Усталая женщина из Лисса, которая приехала свидетельствовать за нее и теперь сама не знала, кого защищала. Алена могла соврать. Не стала. — Правда. Сора побледнела. Лея тут же встала перед матерью. — Она наша мама. Арсен добавил: — И не смейте смотреть так. Мирон сказал: — Она не врет. Сора опустила глаза. — Я не хотела… Берта подошла, встала рядом с Аленой и сказала громко, так, чтобы слышали все в коридоре: — Мне все равно, откуда у женщины душа, если она пять лет растила троих детей, пока благородные души подписывали гадости. Для меня она Алиана. А если кому мало — пусть идет спросит у детей, как зовут их мать. Лея всхлипнула. Арсен выдохнул. Мирон пробормотал: — Чисто. Рейнар встал с другой стороны. — Для рода Моргрейвов Алиана Морвель признана первым защитником тройной линии. Тот, кто назовет ее самозванкой с целью оспорить права на детей, будет отвечать передо мной. Алена медленно повернулась к нему. — Не перед вами. Он замер. Потом кивнул. — Перед ней. И перед детьми. Лучше. Коридор молчал. Но это молчание уже было другим. Не принятием. Нет. Скорее осторожной сменой страха. Люди боялись странного, чужого, невозможного. Но еще больше теперь боялись сказать вслух то, что ранит троих детей, вокруг которых уже стояли мать, отец-дракон, Берта со сковородой и королевский дознаватель с очень неприятным выражением лица. Иногда для начала и этого достаточно. В покоях их встретила Нелла, плачущая от облегчения, и Иви, которая тут же начала перевязывать всем все, до чего могла дотянуться. Лирана ушла к Илве, Рейнар — с ней, но остановился у двери. — Можно я потом приду? Рассказать детям, что с Илвой. Алена посмотрела на тройню. Арсен пожал плечами. Мирон сказал: — Если не будет врать. Лея кивнула: — Пусть расскажет. — Можно, — сказала Алена. Рейнар ушел. И только когда дверь закрылась, Алена почувствовала, что больше не может стоять. Она опустилась на диван. Дети тут же облепили ее со всех сторон. Берта поставила перед ней чашку. — Пей. — Что это? — Не знаю. Лирана оставила. Пахнет ужасно, значит, полезно. Алена выпила. Было ужасно. Значит, правда полезно. Лея положила голову ей на колени. — Мам. — Что? — Как тебя звали там? Алена замерла. Арсен и Мирон тоже посмотрели на нее. — Алена. — Алена, — повторила Лея осторожно. — Красиво. Мирон нахмурился. — А мы можем иногда так звать? Алена не ожидала, что от такого простого вопроса защиплет глаза. — Можете. Если хотите. Арсен подумал. — А мама можно? Она обняла его. — Нужно. Лея сказала: — Тогда ты мама Алена Алиана. Мирон фыркнул: — Длинно. — Зато вся, — сказала Лея. Алена засмеялась. Тихо. Почти без сил. Но засмеялась. И в этот момент за окном, где уже светлел край ночи, вдруг вспыхнуло черное пламя. Не в замке. В городе. Орен, который только успел сесть в кресло у двери, вскочил. — Плохо. — Что? — спросила Алена. Он подошел к окну. Внизу, над столицей, поднимались десятки черных огней. На башнях Совета. На домах старых родов. На воротах Брачной палаты. — Карр начал раньше, — сказал Орен. Рейнар появился в дверях почти сразу, будто тоже почувствовал. — Черный созыв родов. — Что это значит? — спросила Алена. Он смотрел на огни города. — Он объявил тройню угрозой всем драконьим линиям. Мирон побледнел. Арсен встал. Лея сжала руку матери. Алена поднялась. — Тогда завтра он придет за ними не один. Рейнар кивнул. — Завтра за ними придут роды. Берта поставила сковороду на стол. — Ну что ж. Значит, сегодня ночью будем учить детей выбирать так, чтобы вся эта родовитая свора подавилась.