Глава 11. Первая колыбель

Тьма упала на замок сразу. Не как ночь, к которой глаза успевают привыкнуть. Не как погасшие свечи. Это была живая, плотная тьма, будто кто-то набросил на мир черную ткань и затянул ее вокруг горла. Лея закричала. Арсен вспыхнул. Не щитом на этот раз, а самим собой: красный огонь рванулся по его рукам, поднялся к плечам, осветил лица вокруг резким, дрожащим светом. Рейнар тут же опустился перед ним на одно колено, все еще удерживая Мирона другой рукой. — Арсен. Не вверх. Вокруг. — Я не вижу маму! — Она рядом. — Я не вижу! — Слушай ее голос. Алиана подняла чашу с кровью выше. Белое пламя внутри не погасло. Оно горело ровно, маленькое и упрямое, как сердце в ладонях. — Я здесь, сын. Арсен повернул голову на ее голос. Красный огонь дрогнул и стал ниже. — Мама… — Вокруг, как я учила. Не пожар. Круг. Он стиснул зубы. Огонь послушался не сразу, но все-таки свернулся вокруг них тонким красным ободом. Внутри круга стало видно: стол Совета, опрокинутые кресла, испуганные лица, Илва на полу, Рейнар с детьми, Орен у двери с белым клинком, Берта, застывшая с подсвечником, который теперь был совершенно бесполезен. Карра уже не было. Дверь за ним стояла распахнутая, а дальше начинался черный коридор. — За ним! — выдохнул Рейнар. Он дернулся, но Мирон обеими руками вцепился ему в рукав. — Нельзя. Рейнар застыл. Мальчик смотрел на него снизу вверх, бледный, с огромными глазами. — Он хочет, чтобы вы побежали. — Он ранил мою мать. — Да. — Он идет к Колыбели. — Да. — Тогда я должен… — Держать нас, — сказал Арсен неожиданно хрипло. Рейнар повернулся к нему. Арсен дрожал, но стоял. Красный огонь вокруг круга пульсировал вместе с его дыханием. — Мама сказала держать нас. В лице Рейнара что-то сломалось. Не от слабости. От выбора. Так выглядит человек, у которого из рук вырывают старую привычку: броситься, ударить, исправить силой, самому, сейчас. А вместо этого ему дают троих детей, которые тяжелее любого меча. Рейнар медленно убрал руку с рукояти. — Да, — сказал он. — Держать вас. Мирон тихо выдохнул: — Чисто. Алиана запомнила и это. Даже сейчас. Даже когда кровь стекала по ладони под повязкой, когда чаша жгла пальцы, когда в темном зале лежала женщина, которая дважды подписывала ее беду и один раз закрыла ее собой. Лея вырвалась из руки Рейнара и бросилась к Илве. — Лея! — Алиана шагнула за ней. Но девочка уже упала на колени возле бабушки. Серебряное пламя вспыхнуло на ее ладонях. Илва была жива. Бледная до прозрачности, с темным пятном крови на боку и черной полосой клятвы на шее, которая теперь расползалась ниже, к сердцу. Глаза открыты. Она смотрела на Лею так, будто видит ее впервые. — Не трогай, — хрипло сказала она. — Кровь осколка… Лея всхлипнула. — Вы выбрали. Илва попыталась улыбнуться. Не получилось. — Поздно. — Нет. Серебряное пламя Леи коснулось раны. В воздухе мелькнула память: Илва молодая, совсем другая, держит на руках маленького Рейнара; потом другая картинка — Илва у окна, слышит приговор Алиане и не двигается; потом третья — ее рука подписывает свежий документ об отстранении матери; четвертая — она бросается под осколок Карра. Лея плакала. — У вас все плохое и хорошее вместе. Илва закрыла глаза. — Так бывает у слабых взрослых. — Я не хочу, чтобы вы умерли. Рейнар подошел. Не бросился, как хотел бы. Подошел, удерживая Арсена за плечо, а Мирона — за руку. Он посмотрел на мать сверху вниз, и боль на его лице была такой острой, что Алиана на миг отвела глаза. — Лирана! — крикнул он. — Уже! — отозвалась лекарь из темноты. Лирана пробиралась через зал вместе с Неллой и Сорой, которые тащили медицинскую сумку и кувшин воды. Берта подхватила упавшее кресло и поставила его перед дверью, будто собиралась, если понадобится, оборонять весь Совет мебелью. Орен стоял у выхода. — Карр уходит вниз. По старому ходу. У нас мало времени. — Илву нельзя оставлять, — сказал Рейнар. — И детей нельзя вести вслепую, — ответил Орен. — У него осколок камертона. Если он доберется до Первой колыбели раньше нас, он попробует переписать право через кровь леди Илвы. Илва резко закашлялась. Кровь выступила на губах. — Он не сможет… без чаши. Все посмотрели на чашу в руках Алианы. Белое пламя дрогнуло. Алиана сжала ее крепче. — Значит, он пойдет за нами. Орен кивнул. — Или заставит вас прийти туда, куда ему нужно. — Мы и так идем туда, куда ему нужно, — сказал Мирон. — Не совсем, — хрипло произнесла Илва. Рейнар наклонился. — Мать? Илва с трудом повернула голову к Алиане. — Колыбель… не трон. Он солгал. Это не место власти. — А что? — Суд. Тишина в темном зале стала еще тяжелее. — Суд над кем? — спросила Алиана. — Над родом. Над клятвами. Над теми, кто пытался владеть детьми Первых. Карр хотел открыть суд? Нет. Конечно нет. Он хотел использовать Колыбель как престол, потому что сам верил в власть. Но если это суд, тогда все может обернуться против него. А может — против всех. — Что будет, если мы туда придем? — спросила Алиана. Илва судорожно вдохнула. — Колыбель спросит, кому принадлежат дети. — Они себе принадлежат. — Тогда скажи первой. До Карра. До рода. До Совета. — А если не успею? Илва посмотрела на Лею. — Тогда он назовет их кровью. И кровь услышит. Арсен тихо спросил: — Мы можем не идти? Все замолчали. Алиана повернулась к сыну. Он не выглядел трусом. Просто ребенком, который наконец задал самый честный вопрос. Можно ли не идти туда, где все хотят тебя назвать чем-то, кроме тебя самого? Алиана поставила чашу на стол, опустилась перед детьми. — Можем попробовать спрятаться. Мирон сразу покачал головой. — Он найдет. — Можем бежать. Арсен сжал губы. — Он пойдет за нами. — Можем сдаться. Лея вцепилась в ее руку. — Нет. — Значит, идем. Но не потому, что он заставил. А потому что там лежит то, что может вернуть ваши имена. Мирон тихо сказал: — И твое право. — И мое право. — И если страшно? — спросила Лея. — Тогда идем страшно. Берта подошла ближе. — Вот это правильно. Я всю жизнь так и делала. Орен бросил взгляд в коридор. — Трогательно, но нам действительно пора. Лирана уже разрезала ткань на боку Илвы и прижимала к ране повязку, пропитанную чем-то резко пахнущим. — Я не смогу перенести ее сейчас, — сказала она. — Осколок оставил черную клятву в крови. Если двигать — разойдется. Рейнар опустился рядом с матерью. — Я останусь. — Нет, — сказала Илва. — Мать… — Нет. Ты уже слишком часто оставался не там. Он вздрогнул. Алиана отвернулась бы, но Илва продолжила: — Иди с ними. — Ты можешь умереть. — Да. Простое слово. Рейнар побледнел. — Я не могу потерять тебя так. — Сын, ты потерял меня раньше. Когда я выбрала за тебя. Теперь иди и не дай мне забрать у них еще что-нибудь своим страхом. Лея плакала беззвучно. Илва подняла дрожащую руку и коснулась ее волос. — Прости. Девочка всхлипнула: — Я не знаю как. — И не должна. Илва посмотрела на Алиану. — Береги их от нас. — Уже пять лет этим занимаюсь. На губах Илвы появилась слабая тень улыбки. — Да. Лучше всех. Рейнар наклонился и коснулся лбом руки матери. Всего на миг. Потом поднялся. Он выглядел так, будто оставил часть себя на полу рядом с ней. Но детей не выпустил. — Идем, — сказал он. На этот раз никто не возразил. Они вышли из малого зала Совета узкой группой. Впереди Орен с белым клинком и королевской печатью. За ним Рейнар, Алиана с чашей и дети. Берта настояла идти следом, потому что «я уже влезла, поздно изображать разумную». Сора и Нелла остались с Лираной и Илвой. Двое воинов Моргрейвов пошли позади, но в темноте Алиана доверяла им меньше, чем Берте со сковородой. Замок без огней был другим. Знакомые коридоры стали длиннее. Портреты казались слепыми окнами. Каменные драконы на перилах будто следили не глазами, а всем телом. Арсен держал красный круг вокруг них — не яркий, чтобы не истощиться, но достаточно ровный, чтобы видеть стены. Мирон шел рядом с Алианой и время от времени морщился, прислушиваясь к замку. Лея держала деревянного дракона одной рукой, другой — Алиану. — Сюда, — сказал Орен у развилки. Рейнар остановил его. — Нет. Этот ход ведет к оружейной. — На карте — к нижней галерее. — Карта подделана. Орен замер. — Уверены? Мирон сказал: — Ложь в камне справа. Орен медленно посмотрел на стену справа. — Вот теперь мне совсем не нравится это место. Алиана подошла ближе. На камне была едва заметная линия, похожая на трещину. Если не знать, не увидишь. Но Мирон слышал ложь даже в камне. Рейнар провел ладонью по стене. Та вспыхнула черными буквами: «Путь к Колыбели». — Врет, — сказал Мирон. — Куда ведет? — спросила Алиана. Мальчик закрыл глаза. — Туда, где ждут. — Кто? — Много клятв. Плохих. Орен отступил от стены. — Ловушка. Очень милая. Спасибо, молодой человек. Мирон кивнул. — Не называйте меня молодым человеком. Я маленький, но не глупый. — Запомню. Рейнар повернул налево. — Старый ход за родовой часовней. — Там есть проход? — спросила Алиана. — Был. В детстве я прятался там от наставника меча. — Разумно. — Он считал, что если мальчик может держать клинок, значит, может тренироваться шесть часов. Арсен неожиданно спросил: — А вы не хотели? Рейнар посмотрел на него. — Иногда нет. — И убегали? — Да. Арсен задумался. — Значит, драконы тоже убегают. — Умные — иногда. Мирон тихо сказал: — Почти шутка. Лея спросила: — А вас ловили? — Почти всегда. — Вас ругали? — Да. — А обнимали? Рейнар не сразу ответил. Алиана увидела, как напряглись его пальцы. — Не часто. Лея помолчала. — Это грустно. — Да. Она чуть крепче сжала руку Алианы. — Нас мама часто обнимает. Рейнар посмотрел на Алиану. — Я вижу. В этих двух словах было столько тихой боли, что Алиана отвернулась к темному коридору. Не сейчас. Не размягчайся сейчас. Они дошли до родовой часовни. Это было узкое помещение без скамеек и икон, только с круглым камнем в центре. На нем лежали старые драконьи чешуи — черные, серебряные, красные. Над камнем висел знак Моргрейвов. В темноте часовня казалась не священным местом, а пастью. — Здесь, — сказал Рейнар. Он подошел к дальней стене и нажал на каменную чешую у основания герба. Ничего не произошло. Орен вздохнул: — Было бы слишком просто. Рейнар нахмурился и нажал снова. Стена молчала. Мирон прислушался. — Она не открывается, потому что вы не один. — Что? — Это тайный ход для главы рода. Он пропускает одного. А нас много. Арсен сразу сказал: — Я не останусь. — Никто не останется, — сказала Алиана. Рейнар положил ладонь на стену. — Я глава рода. Они под моей защитой. Стена молчала. — Под защитой матери, — тихо сказала Лея. Алиана посмотрела на дочь. Та смотрела на стену. — Она ждет маму. Рейнар отступил. Алиана подошла. — Я не Моргрейв. На стене вспыхнули слабые золотые линии. Мирон сказал: — Ей все равно. Алиана коснулась камня окровавленной ладонью. Чаша в другой руке вспыхнула белым. Стена дрогнула. На ней проступила строка: «Первый защитник тройной линии признан». Каменная чешуя разошлась, открывая темный узкий проход. Берта за спиной прошептала: — Вот так, девочка. Пусть стены тоже привыкают. Рейнар смотрел на открытую дверь. На его лице было не обида, не ревность, не уязвленная гордость. Облегчение. Почти радость. — Ты открыла, — сказал он. — Да. — Хорошо. Так просто. Без попытки вернуть себе право. Алиана не знала, почему от этого стало труднее злиться. — Идем, — сказала она. Проход был низкий. Рейнару пришлось пригнуться. Берта ругалась вполголоса на архитекторов, которые явно не думали о женщинах с нормальными бедрами и корзинами, хотя корзины она теперь, слава всем богам, не несла. Орен шел впереди, освещая путь белой печатью. Арсен держал красный круг, но чем ниже они спускались, тем тяжелее ему давался огонь. — Я могу, — сказал он, прежде чем Алиана спросила. — Знаю. Но можешь и отдохнуть. — Тогда будет темно. — У нас есть чаша. Белое пламя в ее руках стало ярче, будто услышало. Арсен неохотно погасил огонь. На лице сразу выступил пот. Рейнар хотел протянуть руку, но остановился. — Можно? — спросил он. Арсен посмотрел на него настороженно. — Что? — Помочь идти. Не нести. Мальчик молчал. Лея сказала: — Он устал. — Я не устал. — Устал. Мирон добавил: — Очень. И врешь плохо. Арсен сердито посмотрел на брата. Потом на Рейнара. — Только идти. — Только идти. Рейнар протянул руку не к плечу, а ниже, чтобы Арсен сам решил. Мальчик после долгой паузы положил ладонь ему на запястье. Не взял за руку. Но позволил поддержать. Алиана смотрела вперед. Очень старательно. Берта позади подозрительно шмыгнула носом. — Пыль, — сказала она сама себе. — Конечно, — ответил Орен. — Не умничай, дознаватель. Проход закончился у круглой шахты. Вниз уходила лестница, вырезанная прямо в камне. Оттуда поднимался теплый воздух с запахом пепла, молока и старого дерева. Молока? Алиана замерла. Этот запах был невозможен здесь, под замком. Но тело узнало его раньше разума: первая ночь после родов, когда Марта грела молоко с травами; три младенческих рта, три тонких крика, три маленьких жизни, которые требовали кормить, держать, согревать. — Мам? — Лея посмотрела на нее. — Все хорошо. — Не ври. Алиана почти улыбнулась. — Страшно. — Мне тоже. — Тогда вместе. Они спустились. Внизу был не зал. Пещера. Огромная, круглая, с гладкими стенами, в которых мерцали вкрапления золота и серебра. В центре стояла колыбель. Не престол. Не алтарь. Колыбель. Большая, каменная, черная с белыми прожилками, будто вырезанная из ночи и молока. Над ней не было полога, но воздух вокруг дрожал, как от жара. По краям колыбели были вырезаны имена — сотни имен, старых, почти стертых, и среди них пустые места. Три рядом. И четвертое над ними. Алиана поняла сразу. Пустые места ждали их. Арсен отпустил запястье Рейнара и шагнул к матери. Мирон взял Алиану за рукав. Лея прижалась к ее боку. Орен тихо сказал: — Первая колыбель. Суд древней крови. Никогда не думал, что увижу. Если выживу, буду невыносим в разговорах. Берта не ответила. Она впервые молчала. Потому что рядом с колыбелью стоял Карр. И с ним — Селена Риорд. Не связанная. Но белая от страха. В руках у Карра был черный осколок камертона, испачканный кровью Илвы. Другой рукой он держал Селену за плечо. Слишком крепко. Селена смотрела на Алиану. — Простите, — прошептала она. — Он сказал, если я не пойду, он отдаст мою мать под клятвенный суд. — Молчать, — сказал Карр. Рейнар сделал шаг. — Отпусти ее. — Как благородно. Теперь вы защищаете и вторую невесту? Запоздалая щедрость становится вашей семейной чертой. Селена вздрогнула. Алиана увидела: у нее на запястье тонкая серебряная линия. Брачная подготовительная печать. Не завершенная, но связанная с Рейнаром. Ее тоже пытались вписать. Не как мать, может быть. Как замену. — Зачем она тебе? — спросила Алиана. Карр улыбнулся. — Если материнская запись не согласится на вас, Колыбель примет подготовленную замену. — Нет, — сказала Селена неожиданно твердо. Карр сжал ее плечо сильнее. — Ваше мнение давно не имеет значения, леди Риорд. Селена побледнела, но подняла голову. — Именно поэтому я больше не собираюсь молчать. Алиана посмотрела на нее внимательнее. Карр тоже. — Не советую. — Вы сказали мне пять лет назад, что Алиана умерла. Что ребенок не выжил. Что Рейнар сам отказался и просил не напоминать ему. Вы сказали, если я не соглашусь на подготовительную печать, род Моргрейвов обвинит мой дом в соучастии и уничтожит мать. — Селена, — резко сказал Карр. Она говорила быстрее, пока могла: — Я знала, что развод был подделан. Но не знала, что она жива. Не знала о тройне. Когда увидела детей, поняла… Карр ударил ее осколком по запястью. Селена вскрикнула. Серебряная подготовительная печать вспыхнула и потянулась к Колыбели. Рейнар рванулся вперед, но Карр поднял осколок к горлу Селены. — Еще шаг — и замена умрет. Колыбель не любит прерванные записи. — Вы больной, — тихо сказала Лея. Карр посмотрел на нее. — Нет, дитя. Я единственный здесь здоровый. Все остальные позволяют чувствам мешать порядку. — Ложь, — сказал Мирон. — Ты утомил меня, мальчик. — И это правда. Арсен шагнул перед братом. Рейнар одновременно встал перед Арсеном. Получилось странно: отец и сын, оба закрывают того, кто рядом, оба не смотрят друг на друга. Алиана поставила чашу на край каменного выступа. Белое пламя взметнулось. Колыбель ответила низким гулом. На ее бортике вспыхнули строки: «Тройная линия явилась». «Первый защитник явился». «Род явился». «Совет явился». Потом новая строка: «Кому принадлежат дети?» Карр улыбнулся. — Началось. Он шагнул к Колыбели, держа Селену перед собой. — Дети древней крови принадлежат линии Первых, родовой памяти и Совету, который сохраняет равновесие… Колыбель вспыхнула черным. Алиана резко сказала: — Нет. Слово ударило по пещере. Карр повернул к ней лицо. — Не перебивайте древний суд, госпожа Морвель. — Вы не суд. Вы вор с красивым словарем. Она подошла к Колыбели. Рейнар шагнул рядом, но не вперед. — Дети не принадлежат линии, — сказала Алиана. — Линия может быть в их крови. Но кровь не владелец. Колыбель загудела сильнее. На камне появилась новая строка: «Кому принадлежат дети?» Лея заплакала. — Мам… Алиана повернулась к ним. — Ответьте сами. Карр резко сказал: — Они дети. Их ответ не имеет силы. Мирон посмотрел на Колыбель. — Имеет. Он сам удивился. — Здесь имеет. Арсен сделал шаг вперед. — Я принадлежу себе. И маме — пока маленький. Не как вещь. Как сын. Колыбель вспыхнула красным. На бортике появилось: «Арсен. Сын. Не вещь». Мирон встал рядом с братом. — Я принадлежу себе. Маме можно решать за меня, когда я не знаю. Но не вместо меня всегда. Черно-белая вспышка. «Мирон. Голос. Не вещь». Лея плакала, но вышла вперед. — Я принадлежу себе. И маме можно меня обнимать. Папе… — она посмотрела на Рейнара, потом на Алиану, будто спрашивая разрешения на чувство. Алиана кивнула сквозь боль. Лея продолжила: — Папе можно быть рядом, если мама скажет и если он не будет страшным. Но я не вещь. Серебряный свет. «Лея. Память. Не вещь». Рейнар закрыл глаза. Карр оскалился. — Детский лепет. Колыбель ответила так, что пещера дрогнула. На камне вспыхнула строка: «Дети сказали». Орен тихо сказал: — Ох. Я это запомню навсегда. Карр потерял терпение. Он рванул Селену к Колыбели и ударил осколком по черному камню. Звук был тонкий. Невыносимый. Как если бы разбилось сердце из стекла. Лея закричала. Мирон упал на колени. Арсен вспыхнул огнем, но пламя тут же скрутило в сторону Колыбели. Осколок камертона начал тянуть их дары к себе. — Теперь, — сказал Карр. — Раз вы так любите выбирать, смотрите, как выбирает сила. Селена, плача, вдруг схватила его руку обеими ладонями. — Алиана! Она удержала его на одно мгновение. Мгновения хватило. Рейнар бросился вперед не к Карру. К Селене. Он вырвал ее из хватки советника и оттолкнул к Орену. Осколок полоснул его по груди, но не глубоко. Карр оказался открыт. Арсен поднял щит. Мирон закричал: — Он боится Колыбели! Не нас! Ее! Лея, вся в слезах, протянула руки: — Покажи, кто он! Серебряное пламя ударило в осколок камертона. И пещера увидела память Карра. Молодой Эдвин Карр стоит у этой же Колыбели много лет назад. Перед ним — старый советник, его наставник. «Первые дети однажды вернутся, — говорит старик. — Если они выберут себя, роды потеряют власть над кровью». Молодой Карр спрашивает: «Как остановить?» Старик протягивает ему черный осколок. «Заставить их думать, что без рода они никто». Память оборвалась. Карр побледнел. — Ложь! Мирон, стоя на коленях, поднял голову. — Нет. Правда. Орен шагнул вперед. — Теперь достаточно. Карр ударил осколком по Колыбели снова. В этот раз трещина пошла по черному камню. Колыбель взревела. Не голосом. Тысячей детских криков, материнских плачей, мужских клятв, женских проклятий, родовых обещаний, предательств, отречений. Все старое право, спрятанное в камне, поднялось сразу. Алиана схватила чашу с кровью. — Что делать? Рейнар, истекая кровью из царапины на груди, ответил: — Завершить запись. — Как? — Кровь в Колыбель. И слова. — Какие? — Твои. Она посмотрела на него. Он не пытался подсказать. Не пытался вложить ей древнюю формулу, родовую фразу, правильную речь. Твои. Алиана подошла к Колыбели. Карр бросился наперерез, но Берта, проклятая, бесценная Берта, с размаху ударила его сковородой по плечу. — От женщин с детьми отстань, гад! Карр пошатнулся. Орен тут же ударил белой печатью по его запястью. Осколок выпал, покатился по камню. Рейнар наступил на него сапогом. Черный камертон треснул. Алиана опрокинула чашу в Колыбель. Белое пламя взлетело до свода пещеры. — Арсен, Мирон, Лея, — сказала она, и каждое имя откликнулось светом. — Я не отдаю вас роду. Не отдаю Совету. Не отдаю древней крови, страху, власти и тем, кто приходит слишком поздно с правильными словами. Я признаю вашу кровь, но не позволяю ей владеть вами. Я признаю вашу силу, но не позволяю превращать вас в оружие. Я признаю вашу связь с отцом, но не позволяю никому заменить ею мое право быть вашей матерью. Рейнар вздрогнул. Карр закричал: — Нет! Алиана положила окровавленную ладонь на край Колыбели. — Они принадлежат себе. Пока они дети — я их первый дом и первый защитник. Кто хочет быть рядом, пусть заслужит не власть, а доверие. Колыбель вспыхнула. На черном камне одно за другим появились имена: Арсен Морвель. Мирон Морвель. Лея Морвель. Потом огонь дрогнул. И рядом, тонкими золотыми буквами, появилась вторая строка: Кровь Моргрейвов признана. Право матери первично. Рейнар смотрел на эти слова, не двигаясь. Не Моргрейв первыми. Морвель. И он не спорил. Наоборот. Он опустился на одно колено перед Колыбелью. — Я, Рейнар Арден Моргрейв, признаю это право. Не как уступку. Как долг. Золото вспыхнуло ярче. Строка изменилась: Кровь Моргрейвов признана с согласия матери и детей. Арсен тихо выдохнул. Мирон сел прямо на камень. — Я больше никогда не хочу слышать столько правды сразу. Лея кинулась к Алиане. — Мам! Алиана поймала ее. В ту же секунду Карр поднял треснувший осколок с пола. Никто не понял, как он успел. Только Мирон закричал: — Лея! Карр бросился не к Колыбели. К девочке. Рейнар не успевал. Арсен тоже. Алиана закрыла Лею собой. Но удар не дошел. Селена встала между ними. Осколок вошел ей в плечо. Она вскрикнула и упала на колени. Карр дернулся, пытаясь вырвать осколок, но Орен ударил его белым клинком по руке. Рейнар схватил советника за горло и впечатал в каменную стену. На этот раз никто не сказал ему остановиться. Карр хрипел, но улыбался. — Вы думаете… все кончено? Рейнар держал его так, что камень треснул за спиной советника. — Нет. Я думаю, ты наконец начал платить. Орен подошел и наложил на запястья Карра белые оковы. — Эдвин Карр, теперь уже с огромным удовольствием повторяю: вы задержаны. И если попробуете сказать, что это процедурно неверно, я стукну вас протоколом. Карр осел на пол. Тьма в замке начала отступать. Огни загорались далеко вверху один за другим. Алиана опустилась рядом с Селеной. — Зачем? Селена прижимала ладонь к плечу, бледная, но живая. — Я устала быть правильной заменой. Лея плакала. — Вы тоже выбрали. Селена слабо улыбнулась. — Поздно? Алиана посмотрела на нее. На Илву вверху, на Селену здесь, на Рейнара, который держал Карра, но смотрел на детей. — Поздно — не всегда значит бесполезно. Орен поднял голову к Колыбели. — Посмотрите. На камне появилась последняя строка: «Тройная линия вписана. Материнская запись завершена. Первое испытание пройдено». — Первое? — переспросил Мирон с ужасом. — Почему первое? Колыбель не ответила. Зато где-то наверху, в замке, ударил колокол. Один раз. Второй. Третий. Не тревожный. Родовой. Рейнар поднял голову. — Родовая книга открылась. Алиана прижала детей к себе. — Значит, имена появились? Он посмотрел на нее. И впервые за все это время в его глазах было не только раскаяние. Там была тихая, осторожная радость. — Да. Но теперь весь драконьий мир узнает, что тройня признана не родом. Матерью. Берта подняла сковороду с пола и устало сказала: — Ну вот. Теперь точно скандал будет большой. Алиана посмотрела на детей. Арсен держался за ее рукав. Мирон морщился от перегруженной правды. Лея прижималась к ней и всхлипывала. За их спиной Рейнар стоял на колене перед Колыбелью. Не как победитель. Как человек, которому только что разрешили быть рядом, но не дали ни одного права сверх этого. Алиана выдохнула. — Большой скандал мы переживем. И в этот миг из Колыбели поднялась новая серебряная искра. Она не принадлежала Лее. Искра сложилась в женский силуэт. Бледный, тонкий, едва заметный. Прежняя Алиана Морвель. Та, что умерла у ворот. Она посмотрела прямо на Алиану-Алену и прошептала: — Теперь ты знаешь, почему я позвала тебя. Но это еще не вся правда.