Глава 46

Его руки словно металлические обручи вокруг. Чувствую каждый его вдох, и удар сердца — они громче моих собственных. Хочу оттолкнуть его, но он держит крепко, не давая даже пошевелиться.

— Пожалуйста, отпусти меня, — мой голос звучит тише, чем хотелось бы. — Драксен, мне нужно пространство.

Он только крепче прижимает меня к себе, уткнувшись носом в мои волосы.

— Ещё минуту, — шепчет он. — Просто дай мне ещё время.

Минута превращается в две, потом в три. Его дыхание постепенно выравнивается, но хватка не ослабевает. Паника нарастает внутри меня, смешиваясь с гневом.

— Мне... мне больно, — лгу я. — Ребёнок... у меня тянет живот.

Эти слова действуют мгновенно. Драксен отстраняется, его руки соскальзывают с моей талии. В глазах тревога.

— Сильно? Давай я отнесу тебя к целителю? — он уже готов сорваться с места.

— Нет, — отодвигаюсь, создавая между нами дистанцию. — Теперь лучше.

Он смотрит подозрительно, но не приближается. Мгновение тишины между нами натягивается как струна.

— Тебе не больно, — наконец произносит он. — Солгала.

— А что мне оставалось?! — вспыхиваю мгновенно. — Ты вцепился в меня как... как в вещь! Не спрашивая, чего хочу я!

— Я просто...

— Нет! — перебиваю его, чувствуя, как внутри разгорается огонь. — Ты всегда так поступаешь! Приходишь, когда тебе что-то нужно, берёшь что хочешь, и уходишь! Не спрашиваешь моего мнения, не интересуешься чувствами!

Драксен открывает рот, чтобы возразить, но затем, к моему удивлению, закрывает его и просто смотрит на меня.

— Ты сжёг мой сад! Наследие моей семьи! — продолжаю, не в силах остановиться. — Уничтожил всё, что мне дорого! А потом возвращаешься, будто ничего не случилось, и... и набрасываешься на меня, как будто имеешь право! А ты не имеешь! Не после того, как приволок домой тех, кто пытался меня убить!

Слова льются потоком, горячим и неудержимым. Всё, что копилось неделями, месяцами — обиды, разочарования, страхи — вырывается наружу.

— Я не твоя вещь, Драксен. Я не игрушка, которую можно взять, когда захочется, и отложить, когда наскучит. У меня есть чувства. Желания. Мечты. Но тебе всё равно, правда? Я думала, что всё изменится, если я буду носить твоего ребёнка, ты хоть что-то поймёшь, но нет! Пока я выполняю свою функцию — вынашиваю твоего наследника, — остальное не имеет значения.

Мой голос дрожит, к глазам подступают слёзы, но я сдерживаю их усилием воли.

— Ты хоть понимаешь, как это подло? Использовать меня, когда тебе нужно, а потом исчезать? Оставлять меня одну? Вернулся только потому, что тьма одолевала, и тебе нужно было ослабить влияние порока?

Драксен стоит неподвижно, его лицо непроницаемо. Только желваки на скулах выдают напряжение. Он не перебивает, не пытается защищаться. Просто слушает. И почему-то это злит меня ещё больше.

— Ты закончила? — спрашивает он наконец, когда я замолкаю, чтобы перевести дыхание.

Худшие слова, которые можно сказать разъярённой женщине.

— Закончила? — переспрашиваю с горьким смешком. — Нет, я только начала! Ты думаешь, что можешь просто стоять тут, с этим каменным выражением лица, и всё будет в порядке? Что я успокоюсь и снова буду... кем? Покорной женой? Сосудом для твоего наследника?

Каждое слово пропитано ядом, и я вижу, как он хмурится. Но не останавливает меня.

— Ты даже не представляешь, каково мне было! Одной, испуганной, в чужом доме, среди чужих людей! Я сбежала сюда, чтобы начать контролировать хоть что-то в своей жизни! А теперь ещё и без сада, без единственного напоминания о моей семье! Как ты мог, Драксен? Как ты мог быть таким... бессердечным?

Мой голос срывается на последнем слове. Дыхание тяжёлое, руки трясутся. Чувствую себя опустошённой и одновременно наполненной чем-то горьким.

Драксен выдерживает долгую паузу, прежде чем заговорить. Когда он, наконец, произносит слова, его голос тихий, но твёрдый:

— Я выжег это поместье, чтобы было проще восстанавливать его.

— Что? — это настолько не то, что я ожидала услышать, что на секунду теряюсь.

— Подумай сама, — продолжает он с раздражающим спокойствием. — Если запустить сюда рабочих, они вытопчут твои драгоценные цветы. Ремонт занял бы месяцы, и всё это время сад бы страдал — от строительной пыли, от людей, от инструментов.

— Ты... — слова застревают в горле. — Пытаешься сказать, что уничтожил сад ради моего же блага?

— Я уничтожил его, потому что так было необходимо, — отвечает он с тем же невозмутимым достоинством. — И да, я думал о том, как будем восстанавливать поместье. С чистой земли легче начинать.

Гнев вспыхивает с новой силой.

— Ты лжёшь! — кричу, вскакивая с кровати. — Просто пытаешься оправдать свою ошибку! Придумываешь красивые объяснения задним числом!

— Я не лгу, — его спокойствие выводит меня из себя.

— Тогда почему не сказал мне об этом раньше? Почему не спросил моего мнения? Это мой дом и мой сад!

— Не было времени. Решения принимались мгновенно. Сама видела.

Качаю головой, не веря ни единому слову.

— Нет, это просто отговорки. Ты не подумал обо мне. Не подумал о том, что этот сад значил для меня. Для тебя это просто земля, но для меня... — голос снова дрожит.

— Для тебя это воспоминания, — неожиданно мягко заканчивает он. — Связь с семьёй. Я знаю, Илория.

Его понимание сбивает с толку, но я не готова сдаваться.

— Тогда как ты мог?..

— Потому что иногда приходится жертвовать малым ради большего, — он делает шаг ко мне, но останавливается, видя, как я напрягаюсь. — Сад можно восстановить. Тебя и ребёнка — нет.

Логика в его словах заставляет меня колебаться. Действительно ли я так несправедлива? Или это он манипулирует мной, как всегда?

— Ты не имел права решать за меня, — говорю уже тише.

— Возможно, — неожиданно соглашается он. — Но я сделал то, что считал правильным в тот момент.

Чувствую, как внутри что-то меняется. Гнев всё ещё тлеет, но к нему примешивается усталость, растерянность, и, возможно, крошечная искра понимания.

— Я всё ещё злюсь на тебя, — говорю, опускаясь обратно на кровать. — И не согласна с твоими методами.

— Я знаю, — он кивает. — Ты имеешь право злиться. И должна. Я сделал много того, чем не горжусь. И мои следующие слова могут показаться тебе пустым звуком, но я всё равно должен их сказать, — он выдерживает короткую паузу, пронзительно глядя мне в глаза. — Прости меня.