Глава 14. Демьян

В тот вечер я сделал с Алёнкой всё, чего нам не позволили стены моего кабинета.

Нет, я не из тех, кто теряет голову на работе и готов сорвать с женщины одежду прямо на месте, будто дикий зверь. Но, чёрт возьми, моя жена — это воплощённая фантазия в белом халате. Особенно когда я точно знаю, что скрывается под этой безупречно застёгнутой униформой: тонкое бельё, которое подчёркивает каждую линию её тела, и мягкая кожа, которая сводит меня с ума одним прикосновением. Иногда только мысль об этом заставляет кровь гудеть в висках, а дыхание становится чуть тяжелее.

Но я всегда предпочитал ждать вечера. Дома — в нашей кровати, в тишине и комфорте — можно не сдерживаться и не бояться, что в любую секунду кто-то распахнет дверь с криком: «Ярцев, срочно! Пациент умирает!»

А в больнице… в больнице страсть всегда идёт вперемешку с адреналином и риском быть застуканными. И я, как ни странно, люблю, когда у нас с Алёнкой всё по-настоящему, без спешки и ненужных зрителей.

Вчерашняя ночь стоила всех моих ожиданий. Я помню, как она обхватывала меня своими тонкими руками, как запрокидывала голову, подставляя шею под мои поцелуи, как её дыхание сбивалось всё сильнее… Даже сейчас, когда эти воспоминания вспыхнули в голове, по телу пробежали мурашки.

Вот только время для подобных мыслей было, мягко говоря, неподходящее.

Утро понедельника — само по себе испытание, а ещё и планёрка у отца. Планёрки у него — это особый ритуал, похожий на казнь: все заведующие сидят, как школьники перед директором, и молятся, чтобы разнос прошёл мимо их отделения.

Я вошёл в его кабинет и с первой же секунды понял — нам всем сегодня не поздоровится.

Отец сидел за столом, сцепив руки в замок. Лицо каменное, взгляд тяжёлый, холодный, словно он сейчас не нас смотрел, а на проблемный участок печени перед разрезом. Никаких слов, только это молчаливое давление, от которого хотелось вытянуться по струнке и перестать дышать.

Я машинально занял своё место, кивая коллегам. Те ответили коротко и напряжённо, будто и они чувствовали, как воздух сгущается. В кабинете повисла гробовая тишина. Даже Аркадьев, который обычно не может удержаться от комментариев, сидел смирно, как будто его и не было.

Отец медленно обвёл нас взглядом, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем хотелось бы. Этот взгляд был как скальпель — холодный, точный, без права на ошибку.

Я внутренне сжался и только крепче сцепил пальцы на коленях.

По глазам вижу — нам всем кабздец.

Причём не абы какой, а масштабный. Тот случай, когда кто-то конкретно облажался, но отвечать придётся всем скопом. И вот тут я окончательно понял: утро обещает быть долгим… и очень болезненным.

Отец поднялся, медленно обвёл нас взглядом и произнёс:

— Татьяна Ивановна.

Мы, словно синхронистки на соревнованиях, дружно повернули головы в сторону заведующей терапевтическим отделением. Она заметно побледнела, пальцы вцепились в подлокотники стула, а губы стали тонкой линией.

— Объясните мне, пожалуйста, — начал он ровно, но с такой сталью в голосе, что в кабинете сразу похолодало, — почему ваши подчинённые выглядят так, будто не на работу пришли, а на панель? Это что за вид, я спрашиваю?

Татьяна Ивановна растерялась, глаза забегали, и она, заикаясь, попыталась оправдаться:

— Олег Андреевич… ну, девушки молодые… хотят выглядеть красиво. И да, и больным, знаете ли, приятно, когда врач ухоженный.

Я едва заметно покачал головой. Зря она это сказала. Очень зря.

Отец вскипел мгновенно. Его голос стал резким, как удар плетью:

— Ухоженный врач? То есть маникюр, похожий на когти Фредди Крюгера, шпильки по пятнадцать сантиметров и губы, надутые как спасательный круг — это у нас, значит, ухоженный вид?!

Он ударил ладонью по столу, и мы все дружно вздрогнули.

— Сегодня утром я имел честь столкнуться с одной из ваших «ухоженных»! Под халатом — кроме нижнего белья и чулок — ничего! А сам халат, видимо, из марли, потому что просвечивает насквозь.

Он обвёл нас взглядом, и я даже физически ощутил, как в кабинете стало тесно.

— Устроили тут бордель, а не больницу!

Я внутренне фыркнул. Ну, конечно. С утра пораньше отец наткнулся на Солнцеву. Кто ещё мог явиться на смену в стиле «порочность делюкс»?

— Значит так, — продолжил отец, уже переходя на голос, не терпящий возражений. — До обеда, подчёркиваю — до обеда! — все врачи должны выглядеть в соответствии с уставом. Ногти — отгрызть, волосы — убрать, одежда — рабочая, а не для ночного клуба. Лично проверю.

Он прищурился и добавил:

— И, если увижу хоть один прозрачный халат — увольнять буду без разговоров. Всем ясно?

Татьяна Ивановна закивала так, что я испугался — шею свернёт.

Отец выдохнул, сделал паузу и уже более деловым тоном продолжил:

— Теперь второе. Сегодня утром пришло штормовое предупреждение.

Он взял со стола листок и быстро пробежал глазами текст.

— На наш регион движется циклон. Сильный ветер, снегопад, резкое понижение температуры. Это значит, что к вечеру дороги могут встать, аварий будет в разы больше.

Его взгляд упёрся прямо в меня:

— Неотложка, это особенно касается вас. Всё должно быть готово на двести процентов.

Я привычно, без улыбки, но с лёгкой иронией ответил:

— Неотложка готова, как пионеры на сдачу металлолома.

Кто-то тихо фыркнул, но тут же осёкся, когда отец медленно повернул голову в сторону звука. Повисла тишина, густая, как кисель.

— Если неотложка захлебнётся, нагрузку перераспределим по другим отделениям, — продолжил он. — Пациентов берём молча. А кто посмеет их отфутболивать — будет до пенсии работать без единого отпуска. Всем ясно?

— Ясно, — отозвались мы хором.

— Хорошо. Совещание окончено. Все свободны.

В тот же момент кабинет начал стремительно пустеть. Люди вскакивали со стульев и почти бегом вылетали в коридор, как будто их гнал рой пчёл. В считанные секунды помещение опустело.

Я задержался у двери, скользнул взглядом на отца, который уже вернулся к своим бумагам, и невольно хмыкнул.

Шторм, говорите? Да у нас тут уже эпицентр бушует. И имя этому циклону — Ярцев Олег Андреевич.

К девяти утра конференц-зал напоминал декорации к фильму о зомби-апокалипсисе: полумрак, застоявшийся запах кофе, тяжелый, как зимний воздух, и целая армия сотрудников, чьи лица были красноречивее любых слов. Кто-то отчаянно пытался урвать ещё пару минут сна, откидываясь на спинку стула и периодически выныривая из дремоты, словно каждое слово на планёрке было убаюкивающим заклинанием; кто-то судорожно хватался за горячий стакан, словно это был спасательный круг; были и те, чьи взгляды выражали искреннюю тоску — «лучше бы я сегодня вообще не проснулся».

Алёнка стояла чуть поодаль, опираясь плечом о стену. Теперь, к моему невольному удовольствию, не одна — рядом болтался Артём, вечно с улыбкой на пол-лица, и даже сонная зевота не могла перебить его привычной лукавости. Я мельком взглянул на них, почувствовал, как губы сами тянутся в лёгкой улыбке, и перешёл к столу — ждать больше не имело смысла.

Я громко хлопнул ладонью по папке, привлекая к себе внимание.

— Итак, дети мои, всем бодрого утра, — начал я с нарочитым энтузиазмом, хотя понимал, что энтузиазм здесь сегодня — существо редкое и неуловимое. — Сразу к делу, без прелюдий. Передаю всем пламенный привет от нашего славного главврача и напоминание: врач клинической больницы — это не участник кастинга в «Мисс Вселенная». Если среди вас есть счастливые обладательницы маникюра длиной с хирургический скальпель, укладки, которую не спрячешь даже под колпак, или халатика из секс-шопа — вы ещё успеете вспомнить, где находитесь. После обеда Олег Андреевич лично явится с проверкой, и предупреждаю: защищать никого не буду. Сегодня он грозился увольнением, так что думайте сами.

По залу прошёл нервный смешок, кто-то поспешно сунул руки под стол, будто проверяя длину своих ногтей, кто-то потянулся поправить волосы.

Я выдержал короткую паузу, скользя взглядом по рядам. Пора переходить ко второму пункту — и тут никакой шутки уже не было.

— Второе. Нам спустили штормовое предупреждение. С этой минуты отделение работает в усиленном режиме. Особенно касается тех, кто вечером уйдёт домой после смены — будьте наготове, есть все шансы, что к ночи вас снова вызовут в отделение. Телефоны заряжены, на звонки отвечаем в любое время суток. Мне абсолютно всё равно, чем вы будете заниматься в этот момент — сидеть в туалете, доедать борщ у тёщи или валяться в постели с женой или любовницей. Главное — отвечайте быстро и чётко. Кто решит сачкануть — пеняйте на себя.

Последние слова вызвали сдержанный, полусонный гул: кто-то фыркнул, кто-то вздохнул потяжелее, но в целом всё было ожидаемо.

— На этом всё, — подвёл я итог, закрывая папку. — Все свободны.

Народ тут же повалил к выходу: кто быстрее, кто поинертнее, но зал опустел с удивительной скоростью. В этой спешке я заметил, как Артём наклонился к Алёнке, что-то тихо ей шепнул, и она еле сдержалась, чтобы не рассмеяться вслух — только сжала губы и бросила в его сторону лукавый взгляд. Этот момент был коротким, почти неуловимым, но именно в нём вдруг почувствовалась живая ниточка: даже в самом хмуром и тяжёлом утре, несмотря на усталость и рутину, что-то по-настоящему человеческое всегда пробивается наружу.

Дальше пошла стандартная больничная рутина: обход, поступления, выписки, переводы — всё то, что тянется изо дня в день, перемежается звонками, срочными анализами и мелкими форс-мажорами, которые обычному человеку кажутся катастрофой, а нам уже давно не сбивают дыхание. Я, честно говоря, думал: ещё чуть-чуть — и доползу до кабинета, налью себе нормального кофе, повалюсь хоть на минуту в кресло и, может быть, даже позволю себе пять минут тишины, прежде чем снова окунуться в водоворот. Но стоило свернуть за угол, как прямо передо мной материализовался Артём — с той самой страдальческой миной, которая бывает только у людей, много лет не знающих толкового сна.

— Дружище, спаси, выручай, — просипел он с таким видом, будто у него третьи сутки инфузия кофеина капает впустую. — Я окончательно разрядился, растворимый не вставляет, хоть гвозди вари.

Я даже не стал спорить — просто кивнул, молча отпер кабинет, а сам только ухмыльнулся краем губ, потому что знал: сейчас этот товарищ выжмет из кофемашины последние соки.

Тёма влетел внутрь так, будто его действительно гнал по пятам черт, и первым делом — прямо с порога — метнулся к кофемашине. В такие моменты его бы снимать для рекламы бытовой техники: ловко, уверенно, не глядя на кнопки, насыпает зёрна, заливает воду, запускает режим. Я скинул халат на вешалку, чуть размял шею, и за это короткое время в кабинете уже запахло настоящим, крепким кофе — густым, почти терпким, от которого туман в голове начинает рассеиваться раньше, чем глотнёшь.

Через пару минут оба уже сидим на диване, развалились кто во что горазд: я вытянул ноги, он сидит полу боком, кружку двумя руками сжимает, будто от неё зависит его выживание.

— Я так понимаю, Олег Андреевич сегодня в терапию заглянул? — спросил Тёма с тем самым ехидным прищуром, в котором сразу угадывалось: новости он уже знает, только хочет услышать мою версию.

Я фыркнул, сделал глоток, поёрзал поудобнее:

— Ага, при том, что по описанию он столкнулся с Дианой. Представь себе, кипел так, будто чайник забыли выключить.

Артём заржал, прикрываясь ладонью:

— Слушай, я тут видел её на днях — ну честно, ощущение, что человек забыл надеть одежду. Только халат, прозрачный и всё, — мотнул головой. — Я аж залип, стыдно признаться, секунд на десять. Не часто такое встретишь.

— Ну и чего? — покосился я на него, приподняв бровь. — Сразу восстал, как знамя революции?

Тёма махнул рукой, чуть смущённо усмехаясь:

— На пару секунд, потом, слава богу, отпустило. Ты же знаешь, кроме красивой обёртки я ещё и за содержание. А там с этим… ну, скажем так, пустыня Гоби. Кстати, когда ты с ней крутил — она как-то по цивильнее выглядела. Или я ошибаюсь?

Я пожал плечами, чуть скривившись:

— Она внимания хочет, вот и всё. Думает, если разденется ещё сильнее, я прибегу, капая слюной, как бульдог на сосиску. Как будто у меня, взрослого мужика, на такое ещё сработает…

Тёма зажал рот, чтобы не расхохотаться:

— Ой, как представлю… ты, весь такой солидный, и тут она, бах, — халат распахнула, а там…

Я сразу перебил:

— Чур меня! Ты чего, такие ужасы представлять… Фу, аж передёрнуло. Пусть лучше по мужикам шарахается, а меня минует.

Артём, всё ещё смеясь, кивнул:

— Не, ну после того, как ты женился, у неё конкретно крышу снесло. Мужики теперь по отделению ходят перебежками, а молодые ординаторы вообще в сторонку жмутся — вдруг на них тоже нападёт.

Я только вздохнул, почувствовав, как в окно стало заметно темнее. Мелкий снег, который с утра почти не замечали, теперь валил хлопьями, а ветер дул так, что за окном гнуло деревья.

— Ты мне скажи по делу, — тихо, уже серьёзнее спросил Тёма, — нам сегодня капец?

Я глянул в окно, потом на него:

— Капец, Тёма. Причём по всем фронтам. Посмотри, что творится — к вечеру пробки встанут, половина города перекроется, вызовы пойдут один за другим. Домой — только на бронетранспортёре, не меньше.

Он мотнул головой, задумчиво поднёс кружку к губам, посмотрел в окно:

— Да… вечерок и ночка будут, конечно, горячими.

Мы оба замолчали, каждый на пару секунд задумался — кто о чём, но в голове всё равно одна и та же мысль: дожить бы до утра и не растерять ни людей, ни самообладание. Я сделал последний глоток кофе, почувствовал, как наконец-то прояснилось в голове, и вдруг поймал себя на мысли, что даже в этом хаосе есть какая-то родная, больничная гармония. Всё идёт своим чередом — никуда не денешься.

— Ладно, — сказал я, поднявшись с дивана, — пошли, герой. Вечер обещает быть весёлым, а ты у меня ещё сегодня на подстраховке. Так что держись, не разряди свой аккумулятор слишком быстро.

Артём только хмыкнул и поплёлся за мной, прихватив на ходу свою кружку. Вот она — больничная романтика: кофе, снежная буря и предчувствие долгой, очень долгой ночи.

И предчувствие меня не подвело. Уже к трём часам дня скорые потянулись к нашему отделению одна за другой — будто весь город разом забыл, как держать руль, где тормоз, а где газ. Сотни аварий по всему району: переломы, травмы головы, кровотечения, ушибы и шок — в приёмном одна суета сменялась другой, все на нервах, как пружины. Кажется, даже воздух стал каким-то тревожно-гудящим.

К шести вечера из МЧС позвонили официально, но с той самой особой интонацией, от которой любой заведующий внутренне собирается, будто перед бурей:

— На трассе авария, два автобуса столкнулись, готовьте отделение, будет много пострадавших.

Через двадцать минут после звонка мы оказались в настоящем аду: коридоры заполнили носилки, каталок не хватало, кто-то сидел прямо на полу, медсёстры обрабатывали лёгких на ходу, операционные работали без остановки. Кто-то стонал, кто-то плакал — этот разноголосый хор страха и боли не смолкал ни на секунду. Родственники пытались прорваться в отделение, звонили, стучались, спорили, но Надежда Ивановна стояла на своём — и по телефону, и вживую:

— Да вы что, не слышите меня? Мест нет! Врачей свободных нет! Куда я их положу, на пол, что ли? Везите в соседнюю!

Мы с хирургами работали без пауз, словно на автопилоте, — кто-то за столом, кто-то в перевязочной, кто-то на бегу вытирает пот со лба и сразу зовёт следующего. Я даже не помню, сколько было операций подряд: внутренние кровотечения, тяжёлые переломы, ранения, всё, что можно было представить. О времени я забыл — только делал то, что должен, пока руки ещё слушались, а голова оставалась ясной.

Только под утро, когда закончилась последняя операция — мужчина с глубоким ранением ноги, стекло, вена, миллиметры до фатального исхода — я наконец позволил себе выйти из-под ламп. За дверью коридор встретил меня звенящей тишиной, усталость словно навалилась всем весом сразу.

В этот полумрак из соседней операционной вышел Артём. Шапочка съехала на бок, маска болтается на одном ухе, на халате пятна, а под глазами — такие круги, что хоть на выставку усталости отправляй.

— О, Дёма… ты живой, — устало усмехнулся он и кивнул в сторону второй операционной. — Иди забирай свою принцессу… а я… если не сдохну по дороге, — пойду спать в смотровую, если там ещё не занято.

Он махнул рукой, почти на автопилоте, и потащился прочь, не дожидаясь ответа.

Я остался стоять, прислушиваясь к себе, как к далёкому шуму. Было ощущение, что меня выжали дочиста — и всё, что осталось, держится на чистом упрямстве.

Я тяжело выдохнул, потер ладонями лицо и толкнул дверь предбанника, из которого минутой раньше вышел Артём. Там, прямо у стены, на холодной плитке сидела Алёнка. Голова откинута назад, колени подтянуты к груди, руки безвольно обвивают ноги. В таком виде она казалась не врачом, а девчонкой, которую жизнь вымотала до последней капли. Как хирург на сегодня она закончилась.

Я опустился на корточки напротив, стараясь не шуметь. Она чуть приоткрыла веки, встретила мой взгляд. И в этих глазах не было ни искры, ни света — только усталость, вязкая, липкая, словно туман.

— Алёнка… — сказал я негромко, мягко, как будто боялся спугнуть её хрупкое молчание. — Не сидела бы ты на холодном полу. Нам ещё с тобой детей рожать.

Она тихо выдохнула, губы дрогнули, и всё же нашла силы ответить:

— Давай только не сегодня. Я уже не вывезу.

Смешная. Уставшая до изнеможения, а всё равно пытается подколоть меня в моём же стиле. За это я люблю её ещё сильнее.

Я выпрямился, шагнул ближе, наклонился и осторожно подхватил её на руки. Она почти не сопротивлялась, только устало прижалась ко мне, позволив поднять себя, как что-то бесконечно ценное и хрупкое.

— Пойдём, маленький, — пробормотал я, удерживая её вес. — Поспишь у меня в кабинете.

Она едва слышно возразила, не открывая глаз:

— Я и в ординаторской могу…

— Боюсь, там уже всё занято, — усмехнулся я вполголоса. — Желторотики даже пол обжили.

Но ответа не последовало — она уже уткнулась носом мне в шею и провалилась в сон. Уснула раньше, чем я дошёл до кабинета.

Я уложил её на диван, аккуратно укрыл пледом. Минуту-другую постоял рядом, наблюдая за её дыханием, за тем, как лицо разгладилось и стало мирным. Потом тихо выдохнул, развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь.

Оставалось выдержать всего пару часов до передачи дежурства утренней смене. Пока рано расслаблять булки. Работа ещё не закончилась.