Глава 13. Алёна

Я лежала в кровати, глядя в потолок, и пыталась собрать воедино сегодняшний вечер. Слишком много всего: эмоций, разговоров, новых ощущений, чувств, которых раньше не знала. Голова гудела, мысли крутилось вихрем, не желая успокаиваться. Рядом тихо и ровно дышал Демьян, давно уже провалившийся в сон, а я только сильнее запутывалась в своих переживаниях и в какой-то момент поняла, что, если не встану сейчас, просто сойду с ума.

Я осторожно выбралась из-под одеяла и, стараясь не шуметь, пошла на кухню. Поставила чайник — пусть будет ромашка, говорят, помогает уснуть, хотя мне казалось, что сейчас не поможет ничто. Ожидая, пока закипит вода, я подошла к окну и уставилась на ночной город. Там, за стеклом, жизнь продолжалась своим чередом: мерцали редкие окна, где-то проносились машины, небо было совсем тёмное, с лёгкой оранжевой дымкой от фонарей.

У Демьяна потрясающая семья — настоящая, живая, наполненная таким теплом, от которого хочется и смеяться, и плакать одновременно. Они помнят каждую его шалость, каждую победу, собирают фотографии и бережно их хранят. У них на каждое событие есть история. А у меня… А у меня — ничего. Нет ни мамы, которая бы рассказывала, какой я была в детстве, ни альбома, где хранятся фотографии с первого сентября или смешные моменты из детсада. Только обрывки воспоминаний, которые с каждым годом всё тусклее. Иногда мне кажется, что я вообще пришла в этот дом из какого-то другого мира — чужая среди своих.

Я так ушла в себя, что даже не услышала, как он подошёл. Почувствовала только его тёплые ладони на плечах, а потом — как он прижал меня спиной к своей груди, наклонился и положил подбородок мне на макушку. Это было его особое «я здесь» — так он всегда успокаивал, просто обнимая, не говоря ни слова. В этом жесте было всё: поддержка, забота, его тишина и его уверенность.

— Что случилось, маленькая? Почему не спишь? — шёпотом спросил он, его дыхание коснулось моего уха, и мне стало немного легче.

— Прости… Я не хотела тебя разбудить, — тихо ответила я, не поворачиваясь.

— Я и не спал, — он чуть крепче прижал меня к себе. — Ждал, когда ты уснёшь, а ты всё крутилась ужиком. Что за мысли не дают тебе покоя?

Я повернулась к нему лицом, с трудом сдерживая ком в горле, и выдохнула:

— Просто… у тебя семья настоящая. Любящая. У вас столько историй, столько воспоминаний, у вас есть прошлое. А у меня — ничего. Только пустота.

Демьян мягко усадил меня на стул, а сам опустился на корточки напротив, смотрел внимательно, никуда не спешил. Его ладонь аккуратно скользнула по моей щеке — просто чтобы я не пряталась.

— Ну что ты, глупышка, — тихо сказал он. — Ты теперь часть нашей семьи. Будут и новые истории, и фотографии, и мамины затеи — она у нас массовик-затейник, поверь, ещё сама будешь молить о пощаде. Всё будет, Аленка. Главное, чтобы ты этого хотела.

Я попыталась улыбнуться, но получилось только натужно, будто через силу. Внутри было тяжело, но рядом с ним чуть легче.

Я уже хотела что-то сказать, но вдруг он замолчал, посмотрел так серьёзно, что мне стало не по себе. И вдруг сказал то, что полностью выбило меня из реальности:

— Аленка… выходи за меня замуж.

Я даже не сразу поняла, что он сказал. Смотрела в его глаза, не веря, что услышала правильно.

— Что? — переспросила я, едва дыша.

— Выходи за меня замуж, — повторил он, всё так же спокойно и серьёзно. — Стань Ярцевой. Официально, по-настоящему. Я не шучу. Я хочу, чтобы ты была моей женой.

— Это ведь серьёзно — прошептала я. — Вдруг ты передумаешь?

Он едва усмехнулся и, всё так же не отпуская мою ладонь, уверенно сказал:

— Я серьёзен как никогда, Аленка. Я не передумаю. Моё сердце уже выбрало тебя. Маленькую, холодную девочку… но мою девочку. Ну так что?

Я посмотрела ему в глаза, вдохнула, чтобы прогнать последние сомнения, и тихо ответила:

— Я согласна.

Демьян поднялся, обнял меня крепко-крепко и чмокнул в макушку:

— Моя девочка…

В этот момент мне показалось, что пустота внутри наконец-то начала заполняться чем-то настоящим.

Через три дня мы расписались.

Вообще, я думала, что всё это пройдёт как‑то иначе — ну, хотя бы немного более официально. Я представляла себе, что мы вместе подадим заявление, может быть, пару недель поживём в каком‑то ожидании, успеем привыкнуть к самой мысли, что скоро всё изменится. Но у Демьяна, как выяснилось, были свои представления о том, как надо делать важные вещи.

Я отсыпалась после суток, провалившись в такой крепкий сон, что не сразу поняла, когда он приехал домой посреди рабочего дня. Только услышала его голос — ласковый, но при этом такой деловой, что стало ясно: сопротивляться бесполезно.

— Алёнка, малышка, вставай, — он осторожно тряс меня за плечо. — У нас очень важное дело.

Я, если честно, первое время даже не понимала, что происходит. Спросонья попыталась что‑то спросить — что, куда, зачем? — но Демьян уже помогал мне сесть на кровати, приободряя так, будто мы опаздываем на самолёт.

— Нужно съездить в одно место, — сказал он, не давая мне снова завалиться обратно. — Давай, собирайся, только чуть быстрее, ладно? Я всего на полтора часа улизнул из больницы.

Я только кивнула и, будто во сне, начала собираться — умылась, расчесалась, натянула первое, что попалось под руку. Мозг отказывался включаться, движения были автоматические, мысли путались. Только когда машина резко затормозила у знакомого здания, я поняла, куда мы приехали.

Он остановился прямо у крыльца загса. А на ступенях уже ждали его родители — Ольга Николаевна нетерпеливо притопывала ногой, а Олег Андреевич выглядел привычно невозмутимым.

— Ну наконец‑то! — воскликнула Ольга Николаевна, едва мы подошли. — Я уже думала, мы с отцом сами пойдём второй раз жениться, если вы всё же не решитесь. Давайте быстрее, ребятки, там чернила в ручке сохнут!

Олег Андреевич только тяжело вздохнул, будто всё происходящее не слишком его удивляет.

— Оля, ну ты хоть вперед них не беги, — буркнул он, но улыбался он по‑настоящему тепло.

Всё произошло так быстро, что я не успела даже по‑настоящему испугаться. Десять минут, две подписи, сухое “поздравляю” от сотрудницы загса — и всё, я стала женой. Я стала Ярцевой Алёной Александровной.

Стоило только выйти в коридор, как Ольга Николаевна обняла меня крепко‑крепко и шепнула:

— Добро пожаловать в семью, дочка.

Я едва удержалась, чтобы не расплакаться. Олег Андреевич тоже не остался в стороне — его объятие было чуть более сдержанным, но по‑мужски надёжным.

А Демьян только прошептал мне на ухо, чуть смущённо, но с какой‑то детской радостью:

— Теперь ты точно моя девочка.

И уже в машине, когда первый шок начал отступать, я только спросила, едва ли веря в происходящее:

— Когда ты всё это успел? Я думала, что это всегда дольше…

Демьян только усмехнулся, бросив на меня короткий взгляд:

— Поработаешь пару лет хирургом, обрастёшь связями — и поймёшь, как можно быстро всё устроить, если очень хочется.

И в этот момент я поняла, что счастье, оказывается, может быть очень простым.

Без платьев, без пафоса, без клятв на публику. Просто — два человека, которые выбрали друг друга. Всё остальное не имело значения.

Отметили мы это событие в субботу вечером, своим, почти семейным кругом: родители Демьяна, дедушка, ну и конечно же Артём. Ну куда без него? Алёшин, как всегда, не упускал случая меня поддеть — с первых минут за столом:

— Ну что, гражданочка Ярцева, ты хоть понимаешь, во что ввязалась? У него ж характер, особенно по утрам, — только держись.

Я даже не успела придумать, что ответить, потому что Демьян мгновенно парировал, без всякой злости, спокойно, почти лениво:

— Тёма, цыц, а то я тебе выпишу неделю ночных дежурств.

Тёма тут же поднял руки, будто сдаётся:

— Понял, принял, молчу! Но вообще — я рад за вас. Теперь ты будешь терроризировать не только меня.

Вся эта их пикировка прошла настолько легко, что напряжение как-то сразу спало. Весь ужин получился простой, почти весёлый, без официоза и ненужных разговоров. Просто семья, просто тепло.

К слову, по паспорту я уже была Ярцевой — полный пакет новых документов получила накануне, спасибо Олегу Андреевичу, теперь уже моему свёкру. В клане Ярцевых, как оказалось, всё делается быстро и как-то удивительно просто.

Но настоящий фейерверк устроили вовсе не наши родственники, а больничные коридоры. В понедельник утром, когда в графике дежурств появилась новая фамилия — «Ярцева Алена Александровна», это был словно взрыв фейерверка на складе. Медсёстры весь день пили кофе, курили и устраивали неофициальные консилиумы в сестринской, бурно обсуждая, как так получилось и, главное, почему их не поставили в известность заранее.

— Вот это да… Вот вам и тихоня, — покачивала головой Марина.

— Я всегда говорила: в тихом омуте черти водятся, — вторила ей Светка. — Нашла, кого к рукам прибрать. Дракона укротила, понимаешь!

— Слушайте, у неё поди того… животик, — шептала Оксана. — Он с ней переспал, она по-быстрому залетела, и вот — ЗАГС.

— Да какой животик? Посмотри на неё: одна кожа да кости. В чём душа держится — непонятно, — фыркнула Катя.

Я, конечно, старалась не слушать, не реагировать, но говорили громко и с таким азартом, что мимо пройти было невозможно. И всё это будто требовало от меня какого-то оправдания — словно я должна объяснить, почему вдруг стала счастливой.

Демьян, кстати, реагировал — быстро и громко, совершенно не стесняясь в выражениях. Иногда даже так, что у меня уши краснели. Но, надо сказать, после его коротких, жёстких комментариев сестринская на время стихала. И в эти моменты я понимала: всё правильно, теперь у меня есть не просто муж — а своя крепкая, надёжная стена.

Смена фамилии не изменила ровным счётом ничего в моей работе. Я всё так же оперировала, дежурила наравне с остальными, жила в привычном ритме, где каждая минута расписана до последней секунды. А сегодня выдался случай, который, кажется, я запомню на всю жизнь.

Всё случилось в обед. Скорая привезла девушку — на вид лет восемнадцать, максимум двадцать, худая, бледная, в глазах — ничего, кроме усталости. Анамнез, полученный от бригады, был до смешного скупой: слегка пониженное давление, боли в животе. Всё, больше — ни слова. Сама пациентка молчала, будто взяла обет безмолвия: ни где болит, никогда началось, — узнать не удалось. Врачи скорой признались, что вызов поступил от прохожих, которые увидели, как девушку буквально скрючило на тротуаре. Она на все вопросы только мотала головой и смотрела куда-то мимо.

Мы, конечно, работали по инструкции: кровь на анализы, УЗИ, рентген — стандартный набор. Но когда принесли рентгеновские снимки, я, честно говоря, несколько секунд не могла вымолвить ни слова. В её желудке была настоящая коллекция: металлические скрепки, несколько пуговиц, монеты, какие-то крошечные ключики. Я на глаз насчитала с десяток предметов, а потом, вглядываясь внимательнее, поняла, что их не меньше двадцати. Возможно, и больше.

Ждать было опасно — любой из этих предметов мог прорвать стенку желудка или кишечника. Поэтому решение было одно: экстренная операция.

Анестезиологом вызвался, конечно, Артём — всегда там, где пахнет чем-то необычным. А вот в ассистенты неожиданно пошёл Паша. Да-да, теперь я могла отличить этих двоих — пусть с виду и одинаковые, но характеры у них абсолютно разные.

Пока готовили операционную, я всё время думала о том, как странно и страшно устроен человек. Что должно было случиться с этой девочкой, чтобы она решила, что единственный способ заглушить боль — вот так, по кусочкам, собирать в себе металл? Но в тот момент на размышления времени не было — только чёткая последовательность действий, только работа. Всё остальное — потом.

Мы стояли у операционного стола, как перед стартом на стометровку: каждый напряжён до кончиков пальцев, будто вот-вот раздастся выстрел. Всё вокруг привычно стерильно — лампы, маски, зелёные халаты, глухой звон металла. Артём проверяет мониторы, его голос звучит спокойно, как всегда, когда на кону что-то важное:

— Пациент спит. Можно работать.

Я почувствовала, как на секунду замерла внутри, — тот самый момент перед разрезом, когда весь шум исчезает и остаётся только ты и тонкая линия кожи. Киваю медсестре:

— Скальпель.

И сразу вся суета снаружи исчезает — есть только рука, лезвие, и Паша напротив, который с каждой новой находкой зеленеет всё заметнее. Иногда мне казалось, что он держится только на силе воли, а ещё — на своих собственных страхах, что опозорится тут, при всех. Но Артём, конечно, не мог пройти мимо:

— Паш, ты это… не кисейная барышня, соберись. Такое у нас не каждый день, но бывает.

Паша только кивнул, глубоко вдохнул и продолжил ассистировать, цепляясь за операционный стол так, словно это его единственный шанс остаться на плаву. Я ловила себя на мысли: вот бы его не вырубило прямо тут, а то и правда работы будет вдвое больше.

Операция шла почти два часа. Предмет за предметом — с каждым новым металлом напряжение отпускало по чуть-чуть, пока наконец последний не перекочевал в лоток. Я даже не сразу поверила — будто вышли из затяжного тоннеля на свет.

Последний шов. Короткий взгляд на мониторы. Всё спокойно. Пациентку тут же отправили в реанимацию, Пашу — вместе с ней, чтобы и сам пришёл в себя, и за девушкой присмотрел.

Я сняла халат, тщательно вымыла руки, чувствуя, как адреналин отступает, уступая место усталости и какому-то странному облегчению. Взяла с собой рентгеновские снимки подошла к постовой медсестре и попросила негромко, почти выдохнула:

— Вызовите, пожалуйста, психиатра для консультации.

И сама, всё ещё немного на автопилоте, направилась в сторону кабинета… своего мужа. До сих пор не верится — муж. Демьян и я. Теперь не только за операционным столом, но и в жизни.

Я подошла к кабинету Демьяна и коротко постучала.

— Заходи, — прозвучало насмешливо изнутри.

Я только вошла, как Дёма откинулся на спинку кресла и с ленивой полуулыбкой спросил:

— Ты ещё долго стучаться-то будешь?

— Ну, ты как бы начальник… — пробормотала я, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Ага, — улыбнулся он шире. — Ещё по имени-отчеству ко мне обратись. Что у тебя там? — спросил он уже деловым тоном.

Я молча протянула ему снимки. Он взял их, поднёс к свету, всматриваясь, и удивление быстро сменилось на настоящее изумление.

— Матерь божья… Это что такое? Кто-то себя копилкой возомнил? Ты посоветоваться пришла?

— Нет, мы её уже прооперировали. Просто решила тебе показать.

Демьян кивнул, но взгляд не отрывал от снимков:

— Я, конечно, всё из людей доставал… но в таком количестве… Психиатра вызвали?

— Да, скоро должен подойти.

Он отложил снимки на стол, быстро шагнул ко мне, легко приподнял и посадил на край стола. Его руки тут же скользнули под хирургичку, и я почти шёпотом спросила:

— Дёма… что ты делаешь?

— А что я делаю? — он чуть наклонился ко мне, голос стал ниже, теплее. — Ты моя жена, имею право. Кстати, в моём кабинете тоже можно. Он закрывается на ключ.

Он начал целовать меня — жадно, с той самой неторопливой страстью, которая всегда выбивала у меня почву из-под ног. Я даже не сопротивлялась, отдалась этому ощущению, забыв обо всём — пока голос за дверью не вернул нас на землю:

— Алёну Александровну кто-нибудь видел? Там психиатр подошёл!

Демьян с явным раздражением оторвался, зло пробормотал:

— Чтоб вас всех…

Потом выдохнул и уже спокойнее сказал:

— Иди, Алёна Александровна, пообщайся с мозгоправами. Но вечером ты моя.

Я быстро чмокнула его, соскользнула со стола и уже на пороге, обернувшись, сказала:

— Не сгори в ожидании.

За дверью раздался его приглушённый рык, а я пошла по коридору — не торопясь, но чувствуя, что даже короткая встреча с ним меняет всё вокруг.

В приёмном отделении на посту стояли Ольга Николаевна и Надежда Ивановна — о чём-то переговаривались вполголоса, явно обсуждая новости последних смен. Ольга Николаевна, заметив меня, первой повернулась и чуть улыбнулась:

— Привет, Алёнушка. Ну что, мой сын тебя уже довёл, и ты запросила консультацию?

Я улыбнулась, невольно расслабившись от её интонации:

— Нет, всё в порядке. Просто у нас тут девушка — с таким богатым внутренним миром, что я решила показать вам снимки.

Я передала ей снимки. Она внимательно посмотрела, вскинула брови:

— Действительно богатый... В себя уже пришла?

— Должна была, там ординатор с ней сидит. На всякий случай, — пояснила я.

— Хорошо. Пойдём, посмотрим, — коротко кивнула Ольга Николаевна.

Девушка действительно уже пришла в себя и лежала, глядя в потолок, будто там можно было найти хоть какой-то ответ. Мы деликатно попросили ординатора дать нам пару минут наедине, и Ольга Николаевна спокойно приступила к своей работе. Я осталась в коридоре — привычно, но с лёгким напряжением ожидания.

Минут через пятнадцать она вышла — спокойная, чуть задумчивая. Я тут же спросила:

— Ну что?

— Наш клиент, — без тени иронии сказала она. — Подозрение на аллотриофагию.

— Пищевое расстройство? — уточнила я.

Ольга Николаевна кивнула:

— Да, только оно бывает разным. Иногда — из-за дефицита витаминов, иногда — на фоне гормональных сбоев. У беременных, знаешь, классика: шоколадка с селёдкой. Но бывает и психическая форма — когда человек глотает всякую дрянь просто, чтобы обратить на себя внимание. Проблемы в семье, расставание, одиночество… Что-то у неё такое, определённо, есть. Будем работать.

Она помолчала, внимательно глядя в пространство:

— Пару дней у вас полежит, потом мы к себе её заберём. Подготовьте документы, хорошо? Я пока свяжусь с её близкими. И, Алёна... канцелярию держите от неё подальше, ладно?

Я согласно кивнула.

— Я к себе, если что — звони. И Дёме привет, — добавила она, легко махнув рукой, и скрылась в коридоре.

Я осталась стоять на месте, прокручивая всё услышанное, собирая в голове новую мозаику фактов и диагнозов. Но времени на рефлексию не было — другие пациенты ждали. Я только выдохнула и отправилась дальше по отделению, оставляя позади ещё одну необычную историю и обещание себе не зацикливаться. Здесь иначе нельзя.