Глава 12. Демьян

Сидя у себя в кабинете и допивая уже вторую чашку кофе, я то и дело возвращался мыслями к вчерашнему вечеру. Честно — то, что Алёнка вот так возьмёт инициативу в свои руки, я вообще не ожидал. Она зажгла меня своей импровизацией так, что я сам едва удержался. Пришлось держать себя в руках, контролировать каждое движение — чтобы не сделать ей больно, не придавить своим весом. Всё-таки я в несколько раз крупнее её, и это всегда сидит у меня в голове. Но всё равно… это было великолепно. Настоящее.

А потом она просто отключилась у меня на груди, тихо, мирно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Маленькая, уставшая, доверившая мне себя до конца. Душ, конечно, накрылся медным тазом — я лишь аккуратно выскользнул, накрыл нас одеялом и слушал, как она сопит. И, чёрт возьми, это было самое правильное окончание вечера.

Конечно, удивила она меня и другим — тем, что заранее подумала о предохранении. Большинство женщин на это машут рукой, мол, «твоя забота». А эта кроха всё взяла в свои руки, решила сама. В её возрасте — это редкость.

И про детей я не соврал — конечно хочу. Хотел ещё лет десять назад, когда мы с Викторией только поженились. Тогда казалось, вот оно — время, семья, следующий шаг. Но случилось то, что случилось. Она изменила, и мы разошлись. Теперь, оглядываясь назад, понимаю: может, оно и к лучшему. Если бы всё тогда сложилось иначе, Алёнка прошла бы мимо меня, и мы бы никогда не встретились. А сейчас всё в моих руках.

И тут в голову пришла совершенно шальная мысль. А что если… а что, если дать ей свою фамилию? Сделать её Ярцевой. Ярцева Алёна Александровна. Чёрт, да это же звучит.

Я даже усмехнулся сам себе — вот до чего дошёл, уже фамилии примеряю. Мы ведь вместе-то всего ничего. Ещё только притираемся друг к другу, учимся дышать в одном ритме. А я уже мысленно тащу её в ЗАГС, как мальчишка. Тороплю события? Возможно. Но, с другой стороны… когда ты точно знаешь, что это твоё, зачем откладывать?

Допил кофе и только начал примеряться к идее открыть рабочую почту — как зазвонил телефон. Отец. Голос короткий, без вступлений:

— Зайди. Срочно. Сейчас.

И сбросил.

Я только выдохнул. Ну началось. Видимо, пришёл очередной абсурдный приказ — то из Минздрава, то вообще из параллельной вселенной. Такими бумажками я уже могу обклеить всё отделение: ординаторскую, коридор и даже туалет, включая потолок. Но что делать — если позвали, значит, надо идти.

Вхожу в кабинет — и вместо папиного обычного «присаживайся» вижу маму. Сидит, руки на коленях, губы поджаты, взгляд острый, как у директора школы перед линейкой. Ну, думаю, не приказ. Хуже.

— Что за семейный совет? — осторожно спрашиваю. — Я что, опять двойку получил?

— Демьян! — отзывается молниеносно. — Ты мне тут не шути! Садись.

Я сел, подняв руки, будто сдаюсь.

— Всё, понял. Я сама серьёзность. Что случилось?

Мама на секунду замирает, но тут же лицо её смягчается, появляется тот самый блеск в глазах, который я хорошо знаю — это когда она чует новость, ещё даже не получив подтверждения. И говорит с неожиданным переходом в другое русло:

— Демьян, ты должен нас познакомить.

Я моргнул.

— Мам… откуда ты вообще узнала? Артём сдал?

— Артём молчит, как рыба в морозилке. Глаз у него, правда, дёргается, и обходит меня, будто я из налоговой. Но нет, он молчит. Я сама вчера видела. Хотела зайти к тебе — а ты там, топаешь по коридору, в обнимку с девушкой. Счастливый, как кот в марте. И снова ничего нам не говоришь. А между прочим — это сказывается на моём ментальном здоровье.

Я закатываю глаза.

— Мам, ну притормози. Мы только съехались. Ну дай хоть притереться друг к другу.

— Если я дам тебе время, ты женишься, а мы опять обо всём узнаем постфактум. Или ты нас знакомишь, или я познакомлюсь сама. В отделении. С подробностями. Кстати, издалека уже видела — хорошенькая. Мне понравилась. Ну, так что?

— Мааааам… — протянул я, умоляюще, но уже понимая, что отступать бесполезно.

— Я уже 35 лет как мама, представляешь? — ответила она, и в голосе прозвучала почти гордость. — И за эти 35 лет я научилась: ты всегда будешь всё скрывать, пока тебя не прижмут. Так вот — я прижимаю.

— Ты меня шантажируешь!

— Назови это как хочешь. Но я с тебя не слезу, пока не договоримся. Хоть весь день здесь просижу.

Я потёр лоб.

— Ладно, сдаюсь. Давай... в пятницу вечером. Устроит?

Мама сразу расцвела:

— Вот и отличненько. Всё, я пошла, у меня приём, всё расписано. До пятницы!

И — как всегда — упорхнула. По полу остались только её духи и след из категоричности.

Отец, всё это время молчавший, хмыкнул:

— Не женщина, а локомотив.

Я пожал плечами:

— Зато за это ты её и любишь.

Он усмехнулся:

— Ага. Она огонь. Но лучше уж так, чем если бы она сама пришла в отделение знакомиться. Там бы она ещё и утвердительную речь подготовила. С фотоальбомом.

Я фыркнул:

— Всё, я пошёл. Пока она не вернулась с ещё большим азартом. Я её на голодный желудок не вывезу.

Возвращаясь в отделение, я крутил в голове один и тот же вопрос: как подать Алёнке разговор про родителей. Не то чтобы я боялся её реакции — нет, с этим у нас всё просто, она слишком честная, чтобы юлить. Но я хотел сказать так, чтобы не загнать её в угол, не напугать лишней серьёзностью и не скатиться в дурацкий сарказм, который мне обычно служит щитом. А тут ведь речь не о пустяках. Родители. Мои родители.

Мама уже пошла на разгон, и я прекрасно знал этот её режим: когда она встаёт на рельсы, остановить можно только кувалдой или стихийным бедствием уровня торнадо. Энергия у неё хлещет, как из пожарного гидранта, а если дело касается меня — всё умножается в десять раз. Её бы в кругосветку отправить: она б планету перетасовала, а потом собрала обратно в более удобной конфигурации.

Но как только я пересёк родную территорию, работа размазала меня в лепёшку. Бульдозер — и то деликатнее. Подписать выписку, оформить перевод, ответить на три звонка одновременно. Объяснить бабушке, почему её домашние голубцы — не лучший подарок человеку после резекции желудка. Она, судя по всему, решила овдоветь и добить дедушку своими шедеврами, а заодно и нас, если б мы допустили. Дальше — трижды дёрнули на консультации в соседние отделения: то там аппендицит, то подозрение на заворот, то вообще чёрт знает что.

А у себя — натуральный хаос. Трое тяжёлых: один после ДТП, другой с разорванной селезёнкой, третий со свёрнутой печенью. И в довесок парень лет двадцати, которого привезли в бреду, без понятного диагноза. Лаборатория руками разводит, снимки ничего толком не показывают, клиника не складывается. То ли инфекция, то ли аутоиммунка, то ли мозг решил сойти с ума в чистом виде.

И между всем этим я продолжал думать о ней. Алёнка. Как сказать, что мама рвётся в знакомство? Как объяснить, что я сам не против, но боюсь перегнуть палку, навязать её слишком рано? Каждый раз, когда я пытался в голове выстроить фразу, получалось или чересчур серьёзно, или издевательски легкомысленно. А это как раз тот случай, где нужно ни то, ни другое.

Вечером всё будто само собой вышло. Мы поужинали, я помог убрать со стола, и вот Алёнка сидела на кухне с чашкой чая, спокойно прихлёбывала, как будто никуда не торопилась. Я смотрел на неё и понимал: если сейчас не скажу, то момент упущу.

— Алёнка, только сильно не волнуйся, ладно? — начал я, стараясь, чтобы голос звучал максимально спокойно.

Она замерла с кружкой в руках, настороженно подняла на меня глаза:

— Что случилось?

— Мои родители ждут нас на ужин в эту пятницу, — выдохнул я.

Тишина рухнула на кухню мгновенно. Гробовая, тяжёлая. Она смотрела на меня так, будто я только что предложил ей провести полостную операцию без наркоза. Губы дрогнули, будто слова сами рвались наружу, но в предложения складываться отказывались.

— Ро… родители? Но… мы… а как… же… — она заикалась, хваталась за обрывки, и видно было, что паника вот-вот её накроет.

Я подошёл, аккуратно забрал кружку из её рук, поставил на стол и просто обнял. Она в моих руках была как тонкая ветка, напряжённая до хруста.

— Мама нас недавно застукала, — сказал я прямо в её волосы. — Когда мы в коридоре миловались. Видимо, я выглядел слишком счастливым, даже неприлично счастливым. И вот она решила пойти в атаку. Выбора у нас два: или ужин… или она придёт знакомиться прямо в отделение. С фотоальбомом и историями из моего детства.

Алёнка отстранилась чуть-чуть, глядя на меня с настоящим ужасом:

— А вдруг я им не понравлюсь? Я ведь… вдруг они не одобрят…

Я завис, глядя на неё, и только потом выдавил:

— Алёна, ты серьёзно?

Она растерянно кивнула, а я едва не рассмеялся от абсурдности.

— Я вроде как взрослый мальчик уже. Сам решаю, с кем мне быть. И поверь, мои родители не из тех, кто навязывает невест. Всё будет хорошо. Поужинаем, послушаешь, как мама мастерски разнесёт мою репутацию в щепки.

Она только кивнула, но по глазам я видел: внутри она уже закрутила себя на полную мощность. Взяла ситуацию в привычную переработку, как любой сложный диагноз. И от этого мне хотелось обнять её ещё крепче — чтобы выбить из головы хотя бы часть этих сомнений.

Вечер пятницы. Мы ехали в сторону загородного посёлка, и дорога казалась бесконечной. За окнами тянулись поля, за ними начинался лес, сквозь который местами блестело озеро. Здесь всегда было ощущение отдельного мира — тишина, простор и ни души вокруг. Всего три десятка домов на несколько улиц, и всё это утопало в темнеющей листве.

Алёна сидела рядом, будто сжавшись внутрь самой себя. Даже дыхание у неё стало каким-то редким, осторожным, словно лишний вдох может выдать её волнение. Я видел, как она смотрит прямо перед собой, не моргая, и пальцы крепко сцеплены на коленях.

На КПП я коротко кивнул охраннику, машина покатила дальше, и вот впереди показался дом родителей: высокий, с каменной отделкой, весь залитый мягким светом. Казалось бы — ничего пугающего. Но я чувствовал, как рядом со мной напряжение только нарастает.

И тут взгляд зацепился за знакомую машину у ворот. Я тихо, но выразительно выругался:

— Вот чёрт…

Алёна сразу повернулась ко мне, в глазах — паника:

— Что случилось?

— Похоже, знакомство будет не в узком кругу, — буркнул я. — Дед приехал.

— Можно… я не пойду? — выдохнула она, и в голосе прозвучала такая неподдельная растерянность, что я на миг даже забыл, как переключить передачу.

Я припарковался у дома, отстегнул ремень и краем глаза заметил движение за шторой — мама уже караулила нас у окна, как всегда.

Повернулся к Алёне, наклонился ближе и обнял, чувствуя её холодные пальцы.

— Ну-ка, где та девочка, которая вошла в мой кабинет со взглядом, будто готова бросить вызов всему миру?

Она опустила глаза и едва слышно пробормотала:

— Она осталась в том кабинете.

Я усмехнулся, провёл ладонью по её щеке и тихо сказал:

— Не бойся. Дед у меня мужик с характером, но тебе он понравится, я уверен. Всё будет нормально. А мама… ну, сама видишь — уже нос к стеклу прижала.

Алёна непроизвольно скосила взгляд к окну, где и правда мелькнула тень. Я почувствовал, как её плечи дрогнули, и сильнее прижал к себе, потому что другого способа снять её напряжение сейчас просто не было.

Едва мы успели подняться на крыльцо, как дверь распахнулась, и мама, сияя, буквально втянула Алёну внутрь. Не успев, даже слова сказать, она крепко обняла её, будто родную.

— Ну наконец-то! — выдохнула она с радостью. — Я уже думала, придётся идти вас выкуривать из машины.

Отстранилась, взглянула прямо на Алёну и добавила с привычной напористой теплотой:

— Я Ольга Николаевна, мама этого великана. Давайте раздевайтесь и проходите, ужин давно ждёт, уже остывает. А отец с дедом только и смотрят на часы, не дождутся своей рюмки коньяка.

Из коридора тут же раздался папин голос:

— Оля, не торопи. Пусть сначала пальто снимут. И, между прочим, у тебя что-то горит.

— Ах, пирог! — всплеснула руками мама и, чертыхнувшись под нос, умчалась обратно на кухню.

Отец вышел в прихожую, поздоровался со мной коротким кивком и тепло взглянул на Алёну:

— Здравствуй ещё раз, Алёна. Рад видеть в другой обстановке. Проходите, устраивайтесь, пока твоя будущая свекровь не решила накрыть на весь посёлок.

Мы оставили верхнюю одежду и прошли в гостиную. Стол был заставлен так, будто мама решила кормить не пятерых, а минимум взвод солдат: мясные и сырные нарезки, овощи, салаты, закуски — всё сияло и благоухало.

Со второго этажа спустился дед. Для своих почти восьмидесяти он выглядел так, что любой пятидесятилетний позавидовал бы — бодрый, подтянутый, с живыми глазами.

— Здорово, внучок, — сказал он, хлопнув меня по плечу. — Наконец-то соизволил явиться. Ну, представь-ка меня своей очаровательной спутнице.

— Дед, это Алёна, — сказал я. — Моя девушка. Алёна, это мой дед Андрей Петрович.

Он галантно протянул ей руку, чуть склонил голову и пожал мягко, с достоинством.

Вот же ловелас на пенсии, — усмехнулся я про себя, глядя, как Алёна смущённо улыбается в ответ.

И в этот момент влетела мама, энергичная, как вихрь:

— Так, все рассаживаемся! Ужин готов.

Первые полчаса Алёна сидела за столом настороженно, почти зажатая. В её взгляде читалось напряжение, в улыбке — осторожность. Она отвечала коротко, аккуратно, явно боясь лишним словом испортить впечатление. Но мама, психиатр со стажем, действовала методично и безупречно. Она умела раскрепощать самых трудных пациентов, а уж с девушкой собственного сына тем более справилась блестяще.

Минут десять ушло на лёгкие расспросы, ещё пять — на ненавязчивые комментарии о погоде и работе, и вскоре мама перешла к тяжёлой артиллерии — к историям из моего детства.

Мама начала, как всегда, будто невинно, — в голосе лёгкая насмешка, в глазах искорки. Я прекрасно знал этот её приём: сначала безобидная реплика, а потом лавина воспоминаний, от которых хочешь провалиться под стол.

— Алена, ты себе даже представить не можешь, что вытворял этот человек в детстве, — мама кивнула в мою сторону и лукаво улыбнулась. — Это был настоящий энерджайзер. С утра до ночи на ногах, бесконечный поток идей и проделок. Мы с отцом измотались настолько, что в какой-то момент просто не выдержали: решили отправить его к бабушке в деревню. Думали, может, на свежем воздухе, среди огорода и курятника, он хоть немного выплеснет свою энергию и даст нам передышку.

Я вздохнул, понимая, куда она клонит. Алена уже чуть заметно приподняла брови — слушала с интересом, а я заранее готовился к позору.

— И вот звонит мне мама, — продолжала мать, уже не в силах сдерживать смех, — хохочет так, что слов не разобрать. Оказалось, наш маленький герой, разбуженный в пять утра петухом, который кукарекал под самыми окнами уже неделю подряд, решил взять реванш. Вышел во двор прямо в том, в чём спал, и отправился на разборки.

Алена прикрыла рот рукой, сдерживая улыбку, а я только покачал головой.

— Петух оказался не из робких, — мама едва выговорила сквозь смех. — Да ещё и позвал всё куриное воинство в подмогу. В итоге они гнались за Демой по всему двору, клевали в пятки, щипали за ноги, а он носился, визжал, пытался увернуться, но только больше их заводил. Когда бабушка выскочила спасать внука, тот был уже весь в царапинах, взъерошенный, с красными следами от клювов на ногах, а петух ещё гордо расхаживал по двору, будто победу отпраздновал.

Мама расхохоталась так, что у неё выступили слёзы, Алена уже тоже не сдерживалась — смеялась открыто и звонко, глядя на меня с удивлением и теплом.

— Спасибо, мама, — протянул я сухо, стараясь изобразить серьёзность, хотя уголки губ всё равно предательски дёргались. — Отличный способ произвести впечатление на девушку.

— А я ещё ничего не рассказывала! — подмигнула она. — Это лишь разминка.

Я отвернулся, чтобы скрыть улыбку, но взгляд Алены всё равно поймал меня — и я вдруг понял, что этот нелепый мальчишка, которого курицы гоняли по двору, стал ей ближе, чем вся моя нынешняя маска холодного циника.

Мама, едва закончив историю с петухом, тут же с энтузиазмом перешла к следующему пункту своего вечернего стендапа — как ради найденной на улице черепашки я однажды затопил всю квартиру. Алёна сначала удивлённо вскинула брови, потом хихикнула — и это было только начало. Кульминацией стал рассказ о моём знаменитом "полёте" на велосипеде: лет в десять я решил, что если хорошо разогнаться, то смогу перепрыгнуть через огромную кучу песка у соседского подъезда. Закончилось всё эпично — перелётом через руль, разбитыми коленями и немедленным попаданием в мамины объятия, где уже ждали зелёнка и лекция о полётах исключительно во сне.

Когда ужин закончился, мама, не дав мне ни единого шанса спастись, торжественно утащила Алёну на второй этаж — "показывать фотоальбомы". Я остался внизу в чисто мужской компании: отец с дедом неторопливо доедали закуску и потягивали коньяк, а я, не рискуя связываться с крепким спиртным , ограничился кофе и мысленно отсчитывал минуты до окончания фототеррора.

Дед, опрокинув рюмку и щурясь с тем самым выражением, которое у него бывает после удачного улова, вдруг сказал, будто между делом:

— Хорошая девушка, мне понравилась. Бабушку твою чем-то напомнила, когда молодая была.

Я только кивнул, внутренне отмечая, что для деда сравнение с бабушкой — это максимум похвалы, выше только, если бы он доверил ей свои рыболовные снасти.

Потом разговор перешёл на более привычные мужские рельсы — немного о работе, немного о рыбалке, про уловы, которые "никому не снились", и дедовские байки, которые я слышал раз двадцать, но слушал снова, потому что в этот вечер было просто хорошо. Всё остальное было уже неважно.

Примерно через час мама — то ли из милосердия, то ли из-за исчерпанного запаса фотографий — наконец вернула мне Алёну. Она выглядела вполне довольной, только щёки ещё не отошли от внезапной экскурсии в моё прошлое. Мы сели за стол допивать чай, и тут мама, уложив всем по куску торта, вдруг выдала:

— Итак, дети мои, если вы оба решите расписаться и не сказать об этом нам, я обижусь. И так сильно, что ты себе даже представить не можешь, Демьян.

Я даже чуть не поперхнулся чаем, но всё же выдавил:

— Маааам... Господи, куда тебя несёт?

— Я тебя слишком хорошо знаю, Дёма! — не сбавила темпа мама. — Ты же будешь партизанить до последнего, а потом, между делом, скажешь: «Мы вот расписались во вторник между операциями». Вот и всё.

Я только открыл рот, чтобы возразить, но она не дала мне ни секунды:

— Я не прошу закатывать банкет на сто человек, не прошу тамаду и конкурсы, — тут мама строго посмотрела на меня поверх очков, — но я была с тобой с пелёнок до ординатуры. Разве я не заслужила быть рядом в этот момент?

Мне оставалось только сдаться:

— Хорошо, мама, я тебя услышал.

Она тут же хлопнула в ладоши, удовлетворённо кивнула и мгновенно переключилась на обсуждение новых рецептов шарлотки, будто ничего сверхважного и не происходило.

Ближе к десяти вечера мы начали собираться домой. Конечно же, с пустыми руками нас не отпустили — мама, как и положено любой правильной маме, вручила мне огромный пакет с пирогами. Я на глаз прикинул: если всё это попробовать съесть вдвоём, превратимся в колобков, поэтому сразу решил, что половину утащу в ординаторскую. Пусть и там будет немного домашнего уюта.

Прощание получилось трогательным: мама крепко расцеловала Алёну, даже заботливо поправила ей ворот пальто, как будто это было не просто первое знакомство, а возвращение своей дочери домой после долгой разлуки. Ну, мама она и есть мама — по‑другому не умеет.

Ехали практически в полной тишине. Только где‑то на заднем фоне радио бубнило про погодные аномалии и обещало очередной циклон, а я ловил себя на мысли, что этот вечер вышел как надо. Без громких слов, без лишней суеты, зато с ощущением правильности: Алёну приняли. А это для меня было самым важным.

Алёнка смотрела в окно, будто искала ответы где-то за шлейфом встречных фар. Я не стал нарушать её тишину — в каждой семье после большого вечера наступает свой момент переваривания впечатлений.

Город уже начинал светиться впереди, когда вдруг, совсем не глядя на меня, она тихо спросила:

— Дёма, а почему ты развёлся?

Я едва заметно напрягся, сжал руль чуть крепче. Не то чтобы скрывал или стыдился, просто никогда не хотел, чтобы этот разговор случился вот так, между делом, ночью на трассе.

— Мама растрепала? — спросил я, пытаясь уйти в иронию.

— Нет… — она всё так же смотрела на дорогу. — Просто в одном из альбомов попалось фото: ты стоишь с девушкой, она в свадебном платье…

Я только выдохнул, больше от раздражения, чем от боли:

— Ну, мама… Я же просил все эти фотографии убрать. Или лучше сжечь.

— Не злись, пожалуйста, — тихо сказала она, — она не специально. Я видела, ей самой стало неловко.

Повисла пауза. Я собрался с мыслями, и всё-таки заговорил — без излишних деталей, но и не уходя от сути:

— Развёлся потому, что нас в браке было трое. Я, Вика и её любовник. Всё начиналось красиво, как в лучших фильмах: встречались два года, на последнем курсе универа сыграли свадьбу. Настоящую — с лимузином, голубями, платьем, а‑ля баба на самоваре. Жили неплохо: квартира была, машина тоже, дивиденды от фирмы деда капали исправно, с деньгами проблем не знали. Я поступил в ординатуру, пропадал в больнице, но старался компенсировать — театры, рестораны, поездки, подарки. Вкладывался по‑настоящему.

Я снова сделал паузу, потому что пересказывать всю эту муть было не то, чтобы приятно — просто неприятный осадок, как от плохого кофе.

— А потом, — продолжил я, — как в дешёвом сериале: решил приехать домой пораньше… ну, и застал свою жену с любовником. Как оказалось, этот парень был её настоящей любовью, но был гол как сокол. А жить красиво хотелось. Вот и вышло: один — для любви, второй — чтобы жить безбедно.

Алёна молчала, только сжала руки в кулак.

— А что потом? — тихо спросила она.

— А потом был грязный развод, — выдохнул я. — Уходить просто так она не захотела, и вдруг оказалось, что она беременна. Хотя до этого уверяла: детей не хочет, не нагулялась, ещё пожить для себя надо. Конечно, настоял на ДНК — результат для меня был ожидаемым: отец не я. После этого она попробовала отсудить половину имущества, но всё было куплено до брака. Вышла ни с чем. Такая вот история.

— Мне жаль, — тихо сказала Алёна, не поднимая глаз.

Я улыбнулся краем губ, уже без горечи:

— Не о чем жалеть, Аленка. Плохой опыт — тоже опыт. Зато теперь я точно знаю, кто мне нужен и ради кого хочу жить дальше.

Она посмотрела на меня как‑то по‑особенному, и я вдруг почувствовал: теперь у меня есть всё, что действительно важно.