Глава 16. Демьян

— Липкин… Липкин… — бурчу под нос, переворачивая страницы журнала, словно старая карусель неугомонных фамилий, мелькающих и не оставляющих после себя ни одного чёткого воспоминания. — Прилип, как жвачка к подошве. Символично, мать его.

Рядом, облокотившись на край стола, Артём продолжает бегать глазами по спискам, периодически щурясь, будто от этого буквы станут дружелюбнее.

— Кто вообще такую абракадабру принял? — хмыкает он, едва заметно дернув бровью. — У него в заявлении три версии событий на квадратный абзац, и ни одна не совпадает с реальностью.

— В начале мы якобы его не приняли, — пробормотал я, с трудом сдерживая раздражение. — В середине — почти угробили. А в конце, слава Богу, хоть не мы его ударили. Хотя я бы с удовольствием.

— Великолепно, — протянул Артём с ленивой иронией. — Диапазон претензий от отказа до покушения. Дата-то хоть указана? Или снова мистика?

— То ли пятое августа, то ли пятнадцатое… или что-то между. Лично мне кажется, он просто ткнул пальцем в небо, — пожал я плечами, перелистывая страницы, как колоду — в надежде вытащить ту самую карту.

— О, это прям диагноз, — усмехнулся Артём, — между обедом и ужином. В состоянии невменоза.

— Пишет, что с травмой головы, — продолжил я, устало потирая висок. — Полстраницы исписал, какие мы сволочи, как ставим диагнозы через Гугл и вообще устроили ему чуть ли не пытку без наркоза.

— Диагноз по Гуглу — сильно, — заметил Артём, уже открыто посмеиваясь. — Хотя, если он сам себе его поставил, то, может, сам себя и лечил. А потом — сам и обиделся.

Он только успел закончить фразу, как вдруг где-то в глубине отделения раздался грохот — резкий, хлёсткий, как если бы целая тележка с инструментами сорвалась с потолка и рухнула на кафель.

Ошеломляющая тишина, повисшая после первого оглушительного грохота, была мертвой и обманчивой. Её тут же разорвали новые звуки — тяжёлые, глухие удары, будто кто-то с нечеловеческой силой крушил всё вокруг. По спине пробежал холодный, скользкий мурашек, и я почувствовал, как пальцы сами собой впиваются в ладони.

— Твою мать… — вырвалось у меня хрипло, почти беззвучно. — Только не это…

Я резко отшвырнул от себя журнал, и он, грузно шлёпнувшись на пол, распустил веером белые листы. В следующее мгновение я уже нёсся по коридору, даже не оглянувшись — я знал, что Артём уже бежит за мной, его шаги отдавались в такт моим.

Мы уже почти достигли двери в смотровую, когда из-за неё, пронзительно и отчаянно, прозвучал чей-то голос:

— Отпусти её! Ты что творишь?!

Я влетел внутрь, и картина на секунду заставила замереть. Казалось, здесь поработал смерч: перевёрнутая мебель, инструменты, медикаменты — всё было сметено на пол и перемешано в хаотичную груду. Но мозг тут же выхватил главное: в углу, прижав её к стене, какой-то тощий ублюдок впился руками в горло моей Аленки. Её лицо было искажено, глаза полны ужаса. Санитар Витя, с перекошенным от натуги лицом, безуспешно пытался оттащить его.

Я подлетел к ним в два шага, с ходу вцепившись в нападавшего, и крикнул через плечо:

— Тёма, давай успокоительное!

Артём, не теряя ни секунды, кивнул и резко развернулся, чтобы бежать за шприцем.

Мы с Витей, двое далеко не хрупких мужиков, с трудом повалили этого дрыща на пол. Но в его жилистом теле была какая-то нечеловеческая, звериная сила. Он извивался, рычал, и его оскаленные зубы пару раз опасно близко щёлкнули прямо у моего лица.

В дверь влетел Артём со шприцем в руке.

— Так, мужики, держите ещё немного, я сейчас его вырублю!

Он ловко подобрался и быстрым, точным движением вогнал иглу в плечо буянящему парню.

— Всё, пошло. Сейчас отключится.

Прошло несколько томительных секунд, и я почувствовал, как яростное напряжение в мышцах подо мной начало спадать, сменившись мёртвой, обмякшей тяжестью. В смотровой наконец воцарилась тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым, прерывистым дыханием.

Я отстранился, давая Вите пространство, и, все еще пытаясь отдышаться, коротко бросил:

— Витя, уберите его отсюда. Положите в одноместную и привяжите к кровати. Намертво.

Санитар кивнул, уже хватая под руки бесчувственное тело. Я же медленно повернулся к Алене.

Она сидела на полу, прислонившись к стене, и вся ее обычно собранная фигура выражала лишь глухую, животную подавленность. Она была на грани, еще миг — и волна истерики накрыла бы ее с головой. Шея пылала алым, на нежной коже проступали уже темнеющие следы от пальцев и ногтей. Она попыталась что-то сказать, голос сорвался в шепот, прерывистый и захлебывающийся.

— Он… сзади… Я не видела… Не ожидала…

— Я понял, понял, — перебил я ее, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Что болит? Ударялась?

Она чуть заметно кивнула, с трудом выговаривая слова:

— Он… в стену меня толкнул…

Я аккуратно, почти с хирургической осторожностью, провел пальцами по ее голове, раздвигая волосы. И на затылке, в гуще темных прядей, мои пальцы наткнулись на влажное тепло. Я отдернул руку — на кончиках алела кровь. Челюсти сжались сами собой, до хруста.

— Ублюдок… Голову разбил…

В дверях уже толпились зрители — медсестры, ординаторы, привлеченные грохотом и криками. Я резко поднялся и в два шага оказался в проеме.

— Что встали? — мой голос прозвучал низко и опасно. — Марш по рабочим местам! Вам здесь не цирк!

Толпа мгновенно рассеялась. Я поймал взгляд Надежды Ивановны, которая уже спешила к смотровой, и четко отдал распоряжение:

— Надежда Ивановна, вызывайте наряд. Пускай забирают его. И позвоните на КТ, скажите, чтобы приоритет дали. Сейчас подойдем.

Тут ко мне подбежала одна из медсестер, Лена, и протянула стерильный перевязочный пакет.

— Спасибо, — кивнул я, принимая бинты. — И, Лена, кровь на токсикологию, бегом. Скажи, что нам срочно, у нас ЧП. Если надо — шантажируй, дави, делай что угодно.

Она тут же кивнула и пулей помчалась в сторону лаборатории. Я же вернулся к Алене, все еще сидевшей на полу, и, опустившись перед ней на колени, принялся забинтовывать ее голову, стараясь, чтобы прикосновения были хоть на йоту нежнее, чем та ярость, что клокотала у меня внутри.

Через пару минут к нам вернулся Артём, катя перед собой пустую каталку.

— На КТ ждут, очередь тормознули, — коротко доложил он.

Я лишь кивнул в ответ и, наклонившись, осторожно поднял Алёну на руки. Она была неестественно легкой, словно вся её воля и силы ушли на то, чтобы просто не распасться. Укладывая её на каталку, я почувствовал, как её пальцы впились мне в запястье — не слабо, а с отчаянной, цепкой силой. Она не плакала, лишь смотрела куда-то внутрь себя, собрав всю свою волю в комок.

— Я здесь, всё хорошо, — тихо сказал я. — Но нам надо сделать снимки, потерпи, пожалуйста.

Она в ответ просто медленно моргнула.

Перед дверью кабинета КТ, как и ожидалось, сидели люди, но, едва взглянув на нас, они отвели глаза. Видимо, на моём лице читались вполне однозначные субтитры — с матом и написанные крупным шрифтом. Я переложил Алёну на холодный стол томографа, зафиксировал её голову специальными валиками.

— Полежи немного, хорошо? — Она снова лишь кивнула в ответ, и я направился к пультовой.

За пультом уже сидел рентгенолог Сан Саныч, а рядом, скрестив руки на груди, замер Артём.

— Сан Саныч, давай максимально внимательно, — голос прозвучал хрипло.

— Не переживай, Олегович, посмотрим в лучшем виде, — спокойно ответил старый врач.

На мониторе поплыли один за другим чёрно-серые слои. Сан Саныч щёлкал мышкой, приближая и изучая каждый срез. Мы втроем уставились в экран, впитывая каждую деталь. В эти минуты я, кажется, даже забыл дышать.

Наконец, через несколько томительных минут, Сан Саныч откинулся на спинку кресла.

— Ну, вам повезло, друзья мои. Переломов нет, череп целый, внутричерепных гематом или каких-либо изменений не вижу. Всё чисто. По снимкам — идеальная голова, хоть в учебник.

Он сделал паузу, обернулся ко мне, и взгляд его стал чуть мягче.

— Всё равно проконсультируйся с неврологом, порядок никто не отменял. Симптомы, динамику понаблюдайте, но, честно, по КТ всё спокойно.

Я наконец позволил себе выдохнуть — негромко, но с тем самым облегчением, которое с годами так и не научился полностью скрывать. Потер переносицу, пробормотал скорее себе, чем им:

— Да уж… Повезло.

Артём, выдохнув вместе со мной, тут же перешёл в свой привычный, деловой режим.

— Дёма, давай её в одноместную положим, а? Я свой самый мягкий коктейль ей поставлю, пусть поспит нормально. У меня для особых случаев есть что-то получше чем кофе.

Я согласно кивнул.

— Снимки и описание где-то через час сделаю, для вас в экспресс-режиме, — добавил Сан Саныч. — Медсестра принесет.

— Понял. Спасибо, — кивнул я ему и вышел из пультовой, чтобы забрать Алёну.

Когда мы вернулись в отделение, одноместная палата уже была готова — застелена свежим бельём, на тумбочке стояла кувшин с водой. Всё ждало её.

Я переложил её на кровать, а Тёма тем временем забрал каталку. Осторожно стянул с неё запачканный халат, расшнуровал и снял обувь, потом укрыл одеялом, стараясь подоткнуть его со всех сторон, как когда-то укрывают маленьких девочек, чтобы им снились только добрые сны. Присел на край кровати, и тут Алёнка вдруг спросила, не открывая глаз:

— Что КТ показало?

Я не удержался и чуть улыбнулся, взял её холодную ладонь в свои руки.

— Ничего, всё хорошо, Алёнка. Только рассечение и шишка. Сказали, что мы везунчики.

Она лишь усмехнулась в ответ — устало, но с той самой знакомой, упрямой ноткой, что всегда означала: «Поверю, но не до конца».

В этот момент в палату вошёл Артём с подносом, уставленным флаконами, шприцами и аккуратными пачками стерильных салфеток.

— Так, муж, — ухмыльнулся он, — убирай своё начальственное тело, дай дорогу профессионалам.

Я молча встал, уступая ему место у изголовья. Артём устроился на самом краешке, поставил поднос на тумбочку и с привычной лёгкостью начал раскладывать инструменты, будто готовился не к уколу, а к изящному фокусу.

— Так, Алёна, скажи дяде доктору — есть аллергия на что-нибудь? Лекарства нормально переносишь?

— Нет, всё нормально, — ответила она, и голос её прозвучал уже чуть ровнее, обретая почву под ногами.

Артём кивнул и принялся набирать в шприц прозрачную жидкость.

— Я тебя сейчас уколю. Ну, как комарик — сама знаешь. А ты поспишь пару часиков, пока твой драгоценный муж будет разносить отделение в щепки. Хочешь — могу на видео снять, чтобы потом показать, пока ты мило сопишь.

Алёна с недоверчивым интересом покосилась на меня:

— Что ты мне колешь?

Артём рассмеялся, и его голос стал мягким, почти братским.

— Живую воду, — подмигнул он ей. — Сон будет крепкий, возможно, даже сладкий. Розовых пони не обещаю, но нам потом расскажешь, как круто спать днём, ок?

Он сделал укол — ловко, почти незаметно.

— Всё, — констатировал он, выпрямляясь и глядя на меня, — у тебя минуты две-три. Потом будет крепко спать.

И, мне кажется, не прошло и минуты после того, как Артём скрылся за дверью, она начала отключаться. Веки её стали тяжёлыми, взгляд помутнел и уплыл куда-то вдаль. И на самом выдохе, чуть слышно, она прошептала:

— Я люблю тебя.

И погрузилась в сон. Я сидел рядом, глядя, как её дыхание становится ровным и глубоким, и так же тихо, уже для себя, ответил:

— Я тоже люблю тебя, Алёнка.

Лицо расслабилось, дышит ровно, руки на одеяле. Я осторожно встаю, закрываю жалюзи — палата погружается в мягкий полумрак, только лампа на тумбе даёт тёплый островок света возле кровати. Наклоняюсь ещё раз — проверяю лоб, нет ли температуры, поглаживаю по щеке

Тихо выхожу в коридор, закрываю за собой дверь. Артём уже ждёт, прислонившись к стене, что-то лениво листает в телефоне, но сразу поднимает глаза.

— Уже уснула?

— Да, выключилась почти в момент.

Артём кивает, слегка улыбаясь.

— Там, кстати, менты приехали. И родители того чудика. Он пока не очухался, если что. В общем, сейчас будет геморроя до вечера.

Я устало потираю лицо ладонями, выдыхая через зубы.

— Ладно, пошли. Куда ж без приключений. Угораздило же…

Тут к нам буквально подлетает Лена, сжимающая в руке несколько листов.

— Демьян Олегович, вот результаты токсикологии! Я им там мозги чайной ложечкой выедала, чтобы быстрее выдали.

Я беру бумагу из её рук, мельком благодарю. Артём не теряет случая вставить своё:

— Леночка, давай я тебе половник подарю, а то чайная ложечка не серьёзно для таких дел!

Лена только отмахивается, быстро скрывается за поворотом, не выдержав натиска его шуток.

Я разворачиваю распечатку, скользя взглядом по строчкам — и присвистываю.

— Ни хрена себе коктейль…

Передаю листок Артёму. Тот хмыкает, внимательно вчитывается, морщится:

— У нас новые замесы, что ли, пошли? Или я от жизни отстал?

— Или старые, но теперь в шейкере, — криво усмехается Артём. — Святые угодники… Он что, по сусекам поскрёб, да и насобирал, что осталось? Я такого микса в жизни не видел. Ни одной типовой схемы. И транки, и стимы, и какая-то… хрень с формулой, как у ракетного топлива.

Я смотрю на список — полное безумие: тут и барбитураты, и амфетамины, и что-то настолько мутное, что даже в лаборатории не рискнули сразу дать точную формулу. В голове сразу просчитываю последствия — и понимаю, что случай этот будет не из лёгких, разбираться придётся долго, с полицией и родителями, и, возможно, с главным по наркоконтролю.

Я устало выдыхаю, ощущая, как тяжесть предстоящего разговора ложится на плечи.

— Ладно, пошли разбираться. Мы же вроде как главные действующие лица в этом театре абсурда.

Но едва мы сделали несколько шагов по коридору, на нас буквально налетает Надежда Ивановна, её обычно невозмутимое лицо выражает крайнюю степень озабоченности.

— Демьян Олегович, полиция приехала, родители нападавшего тоже. Я их всех в конференц-зал посадила. Там мамаша… — она понижает голос, — орет как ненормальная. Следователь требует всех причастных. Олегу Андреевичу уже сообщили, он спускается.

Тёма рядом безнадёжно постанывает.

— Опять я без кофе…

— Сейчас подойду, — отрезаю я, обращаясь к Надежде Ивановне. — Найдите Соколова, пусть оформляет пациентку Ярцеву на себя. И все бумажки подготовит как можно скорее. Скоро снимки принесут. И опись разрушенной смотровой сделайте, всё до последней сломанной скрепки.

— Поняла, сделаю, — кивает она и пулей устремляется прочь.

— Пошли, Тёма, пока без кофе, — говорю я, направляясь к конференц-залу. — Хотя я бы, что покрепче на махнул бы.

Уже около зала нас настигает отец. Его шаги быстрые и чёткие, лицо сосредоточенное.

— Демьян! Давай вкратце, что у вас произошло?

— Привезли парня, накачанного чем-то из преисподней, — так же коротко и без прикрас доложил я. — Он накинулся на Алёну, разнёс смотровую.

Отец смотрит на меня пристально.

— Алёна как?

— Относительно, — сжимаю я кулаки, чувствуя, как снова подступает ярость. — Шея вся синяя, голова разбита, огромная шишка. Но КТ чистое. Плюс напугана. Тёма её уколол, она спит.

Отец кивает, его взгляд становится твёрже.

— Понял. Сейчас юристы приедут, будем разбираться.

Мы вошли в зал, где уже набирал обороты спектакль одного актёра, а точнее — актрисы. В первом ряду, жестикулируя так, будто отбивалась от роя пчёл, бушевала женщина лет сорока.

— Какие наркотики?! Какое опьянение?! Вы с ума посходили?! Димочка — золотой мальчик! Учится хорошо, сам в институт поступил! — она буквально захлёбывалась собственной яростью и обидой. — Это вы его тут накачали чем-то, не иначе! Он мухи не обидит! Правда ведь, Игорь?

Она резко повернулась к тщедушному мужчине, сидевшему рядом. Тот лишь покорно кивнул, не поднимая глаз. Просто кивнул — привычно, безвольно, без тени сопротивления.

Следователь, невозмутимый, сидел за столом и что-то методично записывал в блокнот, не обращая никакого внимания на этот истеричный монолог. Артём бесшумно подсел во второй ряд к Вите и Лене, отец расположился чуть поодаль. Я же направился прямо к следователю и протянул ему листок с результатами.

— Вот. Это в его крови нашли.

Оперативник, видавший на своём веку всякое, пробежался глазами по строчкам, и его брови медленно поползли вверх.

— Это… всё в его крови?

— Да, — ответил я коротко. — Ошибки быть не может. У нас лучшая лаборатория в городе.

Тем временем мамаша, не выдержав паузы, с новыми силами перешла ко второму акту.

— Привязали его, как уголовника! Он слабый, испуганный мальчик, а вы его… вы…

И всё. Терпение, которое я так тщательно собирал по крупицам, лопнуло. Где-то внутри оборвалась последняя нить.

— Хватит! — рыкнул я так, что, казалось, задрожали стёкла в окнах. Голоса в зале разом стихли. Женщина застыла с глупо раскрытым ртом.

Я сделал шаг вперёд, и слова понеслись сами, жёсткие, как удары:

— Ваш прекрасный мальчик Дима поступил к нам обдолбанный в хлам! Он с таким же обдолбанным другом решили оседлать электричку! После чего их привезли к нам, где ваш хороший мальчик показал себя во всей красе — разнёс смотровую в щепки! Рассказать, сколько это всё стоит? Но самое главное — он накинулся на врача! На молодую девушку, которая пыталась оказать помощь вашему ублюдку! Он её чуть не придушил! Рассказать, в каком состоянии она сейчас лежит?! А вы его тут защищаете… Вырастили урода…

— Демьян!

Голос отца прозвучал, как удар хлыста. Резко. Властно. Я замолчал, обернувшись. Его взгляд был тяжёлым, выпрямленным, но в нём не было злости — лишь глухое, сдержанное повеление «остановись».

Я и остановился. Сделал шаг назад, пытаясь совладать с грудной клеткой, ходившей ходуном.

Следователь медленно отвёл взгляд от бумаги и тяжело вздохнул.

— Так. Все успокоились. Вы, я так понимаю, заведующий?

— Да, — коротко кивнул я.

— Хорошо. Присядьте. И вы, женщина, тоже, — добавил он, бросив в сторону матери «золотого мальчика» не менее твёрдый взгляд.

Я вернулся на своё место, рядом с Артёмом, и в зале снова воцарилась тишина, на этот раз — тяжёлая и выжидательная. Вскоре к нам присоединился юридический отдел больницы, и понеслась стандартная, но оттого не менее утомительная процедура. Следователь методично записывал показания: кто, где был, кто что видел, в какой момент вошёл, что услышал, в каком состоянии находился пациент.

Лена ушла первой — с тёмными тенями усталости под глазами. Следом отпустили Виктора. В конце концов, остались мы втроём — я, Тёма и отец. Мать того парня сидела на своём месте, но лицо её всё ещё дёргалось, словно у человека, который из последних сил сдерживает готовый сорваться новый поток обвинений.

В этот момент в зал вошла Надежда Ивановна, держа в руках две тонкие папки.

— Демьян Олегович, заключения готовы. И по Ярцевой, и по Михееву.

Я забрал у неё папки, открыл верхнюю — заключение по Михееву — и, пробежавшись взглядом по тексту, не удержался от тихого, сдавленного комментария про себя:

— Вот же сукин сын… Кроме рассечения — ничего.

Передаю обе папки оперативнику. Тот бегло просматривает первую и поднимает на меня вопрошающий взгляд.

— Однофамилица? Или жена?

— Жена, — коротко отвечаю я.

И тут эта мерзкая бабёнка будто пружиной подскочила со своего места.

— Она ещё и его жена?! Ну конечно! Теперь он ей там диагнозов понаставит, а мой Димочка будет крайним! Вы все тут заодно, сволочи!

Тут же, словно по команде, включились наши юристы.

— Выражения выбирайте, гражданка. Один иск от больницы уже точно есть. Можете ещё в до гонку о клевете подать…

Женщина резко осела обратно в кресло, будто у неё внезапно выдернули штепсель. Плечи сгорбились, лицо побледнело, и на этот раз она замерла в полном, оглушительном молчании.

А меня внутри продолжала трясти. Не нервная дрожь, а холодная, концентрированная злость. Руки сами сжимались в кулаки, а челюсть сводило от постоянного напряжения.

Мы просидели в конференц-зале ещё почти час. Следователь дописывал бумаги — сосредоточенно, аккуратно, время от времени бросая короткие взгляды на папки, которые я передал. Никакой спешки, никакой суеты — у него явно был богатый опыт подобных ситуаций.

Тишину нарушил только один его вопрос:

— Когда можно будет поговорить с пострадавшей?

Я уже открыл рот, но Артём опередил меня, не отрывая усталого взгляда от пола:

— Не раньше, чем завтра утром. После ушиба я её обезболил, она сейчас под седацией.

Следователь кивнул, делая последнюю пометку.

— Понял. Тогда я подъеду завтра, после десяти.

Он выпрямился, сложил бумаги в папку и захлопнул её с тихим, но окончательным щелчком.

— Нападавшего забираем. Пока — в изолятор. Факт нападения установлен, токсикология и показания есть. Этого достаточно, чтобы возбудить дело.

В его голосе не было ни тени эмоций. Просто констатация факта. Решение.

Он встал, кивнул в нашу сторону:

— На этом пока всё. Больше не задерживаю.

Повернулся и направился к выходу.

Родители Михеева сорвались с мест почти одновременно — женщина первой, мужчина за ней, как тень. Уже в дверях она снова что-то быстро затараторила, всхлипывая, хватаясь за рукав следователя:

— Подождите! Пожалуйста! Вы не понимаете, он не такой! Он…

Но дверь уже закрылась за ними. И только их приглушённые, отчаянные голоса ещё некоторое время эхом стучали по стенам пустого коридора.

В зале осталась тишина. Настоящая, густая, пропитанная усталостью. Артём откинулся на спинку стула, закрыл глаза и выдохнул так, будто держал воздух в лёгких все эти часы.

— Ну, слава богу. А теперь — можно я упаду лицом в кофе? — протянул он, потирая переносицу.

Я кивнул, чувствуя, как тяжесть дня наваливается и на меня.

— Да хоть в ванну из кофеина. Я — покурю.

Артём поднялся с кресла, кряхтя, будто ему было не тридцать пять, а все шестьдесят.

— Пошли с тобой покурю. Голова, как после клизмы из рояля.

— Пошли, — отозвался я.

И мы вышли в коридор — вечерний, гулкий, наполовину притихший. День клонился к концу, но больница, как живой организм, продолжала дышать своей собственной, нескончаемой жизнью.