Глава 22. Демьян

Я знал, что Алёнка беременна.

Спросите, откуда? Да всё просто. Во-первых, я муж. Не тот, что просто носит обручалку и таскает сумки из супермаркета. А тот, который любит свою женщину всем нутром и замечает всё. Её дыхание во сне, оттенок голоса, когда она устала, и да — я почти наизусть знал её цикл. Меня всегда выводили из себя эти россказни про мужчин, которые делают круглые глаза и вроде как знать не знают, что у его женщины бывают месячные. Ну, елки-палки, календарик что ли веди! Благо, цивилизация шагнула вперед — можно приложение на телефон скачать. Или женщина для тебя так… кухарка, уборщица, ну и для постели? Уж извините за цинизм.

Во-вторых, и это главное, я врач. Хирург со стажем, и моя работа — подмечать детали, которые другие пропускают. А ещё я, как и все нормальные врачи, в своё время добросовестно прошёл и акушерство, и гинекологию. Зачёт сдавал, и не абы как.

У нас был преподаватель, которого помнят все, кому посчастливилось — или не очень — слушать его лекции. Мужик под семьдесят, суровый, прямой, иногда казавшийся жёстким до бесчувствия, но с неповторимым, мрачноватым чувством юмора. И с одной-единственной фразой, которую помнили даже заядлые двоечники:

«Врач, не знающий, как устроена женщина, рискует не устроить ни одну».

Мы тогда, пацаны молодые, дружно ржали, прикрываясь зачётками и тетрадями. А он смотрел на нас поверх очков, каменным лицом, и бухал кулаком по кафедре: «Смешно, балбесы? Всё поймёте, только будет поздно!»

Как в воду глядел, старый циник. Прав, оказался. Абсолютно.

Сначала, конечно, я списывал всё на акклиматизацию. Резкая смена климата, часовых поясов, обстановки — организм имеет право на сбой. У кого-то цикл сбивается, у кого-то, наоборот, входит в норму после стресса. Врачебная логика работала чётко. Она вернулась из Доминиканы какой-то притихшей, задумчивой, но я решил — усталость. Отпускное расслабление накладывается на возвращение в рабочий ад.

Но время шло. Ничего не происходило. А я-то ждал. Каждое утро украдкой смотрел на неё, ища хоть какого-то намёка, признака. Но она молчала. И в её молчании не было тревоги — была какая-то сосредоточенная, глубокая тишина, будто она прислушивается к чему-то, что доступно только ей.

А потом я нашёл дома тест.

Спасибо моей криворукости. Утром собирался бриться, и станок со звоном выскользнул из мокрых пальцев, укатившись под раковину. Я наклонился, чтобы поднять его, и увидел. На полу, прислонившись к ножке тумбы, лежала тоненькая пластиковая полоска. С двумя яркими, чёткими, не оставляющими никаких сомнений полосками.

Я застыл на корточках, уперевшись ладонью в холодный кафель. В ушах стоял звон. Весь мой внутренний диалог, все рациональные доводы, которыми я себя успокаивал, разом испарились. Остался только один, главный факт. Он был вот тут, в груди, горячим тяжёлым комом, и в голове, громко и чётко стучавшей мыслью: «Она беременна. У нас будет ребёнок».

И после этого я уже не мог не замечать остального. Я видел, как она изменилась. Стала мягче, будто светилась изнутри каким-то тихим, тёплым светом. Движения её стали плавными, обтекаемыми, взгляд — чаще улыбался чему-то своему, даже когда лицо было серьёзным. Она напоминала мне кошку, греющуюся на солнце — вся в ощущении собственного, скрытого от всех счастья.

И, конечно, грудь. Тут уж ничего не поделаешь — невозможно было не заметить, если живёшь с человеком в одной квартире и видишь её каждое утро, сонную и растрёпанную. Она стала пышнее, чувственнее. Невероятно красивой, если честно. И чертовски возбуждающей. И вот тут мой обычно стальной врачебный контроль давал сбой. Стоило мне только на неё посмотреть, особенно если вспомнить тот её подарок в Доминикане... и меня накрывало волной чисто животного, примитивного желания. Разум отключался, и я уже не думал ни о каких анализах или симптомах — только о том, какая она невероятная. В такие моменты я был не врачом и даже не мужем, а просто самцом, ослеплённым своей самкой. Приходилось буквально заставлять себя отводить взгляд и мысленно повторять мантру о гормональных изменениях и физиологических процессах. Работало через раз.

Вообще-то, я ждал. Терпеливо. Я дал себе слово не давить, не торопить события. Не хотел лезть в её личное пространство, в её право первой произнести эти слова. Потому что знал — для неё это не просто новость. Это целая вселенная, новый этап, к которому она шла долго, мучительно и так осторожно, боясь спугнуть свою же собственную надежду. Я видел, как она иногда замирала, глядя в окно, положив руку на живот — ещё плоский, но уже такой для неё значимый. Она привыкала. И я готов был дать ей на это всё время мира.

И чем дольше тянулась эта её тишина, тем сильнее во мне росло это дикое, нетерпеливое желание. Подойти, обнять сзади, пока она стоит у плиты, прижать к себе, губами к её затылку, и прошептать: «Я знаю. Я всё знаю. И я безумно рад». Чувствовать, как она обмякнет в моих объятиях, как наконец выдохнет это бремя тайны.

Но я ждал. Потому что в таких вещах, как показывает моя, в общем-то, уже немалая практика, инициатива — не всегда наказуема, но почти всегда несвоевременна. Иногда лучшее, что ты можешь сделать — это просто быть рядом. И ждать.

Каждый день, глядя, как моя жена превращается в мать моего ребёнка, я учился терпению заново. И, чёрт возьми, это было самое сладостное и самое мучительное ожидание в моей жизни.

Но жизнь, как известно, мастер подкинуть говнеца на лопате. И в роли этой лопаты выступила, разумеется, Солнцева.

Вообще-то день был самым заурядным. Я погряз в этих дурацких отчётах, мысленно посылая к чёрту всю больничную бюрократию и мечтая хотя бы об одном дне без подписывания тонны макулатуры. И тут в кабинет вползла Диана. Именно вползла — плавно, бесшумно, с хищной улыбкой охотницы, выследившей добычу. Внешний вид — снова «ночная бабочка после дождичка». Видимо, действие пилюль, прописанных отцом насчёт дресс-кода, закончилось, и она снова ударилась во все тяжкие.

Я бросил на неё короткий, ледяной взгляд и вернулся к бумагам.

— Демчик, посмотришь одну мою пациентку? — сладким, сиропным голосом произнесла она, подплывая к столу. — Я вот карту принесла.

— Положи на стол, — отрезал я, даже не отрываясь от отчёта. — Освобожусь — посмотрю.

Но пришла она, судя по всему, явно не за этим и рассчитывала на более тёплый приём. И вот тут начался цирк. Словно в дурном романе, она с развязной небрежностью уселась на край моего стола, закинула ногу на ногу в самой откровенной позе, от которой у меня кровь мгновенно закипела не от желания, а от чистейшей ярости.

Я встал молниеносно, отбрасывая кресло.

— Слезла с моего стола! Немедленно!

Но она лишь подскочила ближе, и её руки, липкие и навязчивые, как щупальца, легли мне на грудь, пытаясь прижать.

— Ну что ты так-то, Демьян... Мы же...

И тут, как в самом дешёвом и хреновом сериале, дверь открылась.

В проёме стояла Алена.

И если бы можно было убить взглядом, я бы уже был мертв. Потому что то, как она смотрела, не сулило мне ничего хорошего. Ситуация была максимально мерзкая: руки Солнцевой у меня на груди, а я, как идиот, пытаюсь отцепить эти цепкие щупальца.

Диана, почуяв неладное, тут же включила режим невинной овечки. Она сняла с меня свои грабли с таким видом, будто просто поправляла халат, и слащаво обратилась к Алене:

— Ой, Алёна, привет! А я тут Демьяну карту принесла посмотреть.

Алена ответила спокойно. Слишком спокойно. Таким стальным, ровным тоном, от которого по спине пробежал холодок.

— А карта у тебя в декольте спрятана, да? И ты уговаривала его поискать?

Солнцева фыркнула и сделала рукой такой жест, будто отмахивается от назойливой мухи.

— Да ладно тебе, не ревнуй. Мы же не чужие люди.

В воздухе запахло гарью. Буквально.

— А с чего ты взяла, что я ревную? — голос Алены не повысился ни на полтона, но в нём зазвенела сталь. — Решение максимально простое: возьму скальпель и метну его в тебя, как в мишень для дартса. И заметь, не промахнусь.

Диана резко повернулась ко мне, её глаза округлились в наигранном ужасе.

— Ты это слышишь?! Твоя жена мне убийством угрожает!

Я посмотрел на неё абсолютно невозмутимо, смерив ледяным взглядом с ног до головы.

— И? — спокойно спросил я.

Она опешила.

— Что значит «и»?! Скажи что-нибудь!

— Если она тебя реально грохнет, — произнёс я, отчеканивая каждое слово, — я помогу спрятать труп. Делов то.

Я обернулся к Алене, пытаясь поймать её взгляд, протянул руку.

— Алёнка...

Но она шарахнулась от меня, как от прокажённого. В её глазах плясали молнии, а губы вытянулись в тонкую, презрительную ниточку.

— Ты, Демчик, прежде чем ко мне руки тянуть, руки вымой антисептиком. И кабинет желательно тоже продезинфицируй. Неизвестно, что к ней там прицепилось, пока она по мужикам скакала. У меня нет желания потом бегать по врачам.

И, не дав мне и слова вымолвить в ответ, она развернулась и вышла из кабинета. Дверь закрылась с тихим, но оглушительным щелчком, который отозвался во мне пустотой.

А потом я медленно, очень медленно повернулся к Солнцевой. Красная пелена застилала глаза, и в висках отдавалось одно-единственное слово: «Ликвидировать».

— Вон, — прорычал я сквозь стиснутые зубы.

Но она лишь застыла с глупой, наглой ухмылкой. Этого было достаточно. Ярость, чёрная и слепая, окончательно затмила разум. Я не помню, как оказался рядом. Просто рука сама потянулась и впилась в её шкирку — как в нагадившего котёнка, которого тащат тыкать мордой в лужу.

— Демьян, ты что делаешь?! — завизжала она, но я уже тащил её к выходу. Она цеплялась за дверные косяки, за стулья, её каблуки скребли по линолеуму. Но я был сильнее. Выволок в коридор, а потом — через всё отделение. Мимо ординаторской, мимо поста, где Тёма, пробегавший мимо с папкой, застыл с таким лицом, будто увидел привидение. Словесное сопровождение у нашего марш-броска было таким, что даже у него, видавшего виды, уши покраснели.

Вышвырнув её за стеклянные двери приёмного отделения, я тут же позвал санитарку.

— Люба, мой кабинет. Генеральная уборка срочно. И прокварцевать, хорошо? Всё отодвинь, всё протри, всё, к чему она прикасалась.

Санитарка смотрела на меня вытаращенными глазами, но кивнула и побежала за хлоркой.

Сам же отправился в ординаторскую мыть руки. Сначала с простым мылом, тщательно, до скрипа. Потом — с антисептиком. И ещё раз. На всякий случай. И нет, я не был подкаблучником, исполняющим каприз жены. Просто стало физически мерзко, будто я испачкался в чём-то липком и ядовитом. И Аленка... по сути, она была права. Сто процентов права. После того как я женился, у Дианы крышу сорвало окончательно. Она ведь переспала почти со всем мужским составом больницы, если тот не был в официальном браке или не страдал патологией либидо. Ходячий сепсис в юбке.

Выждав минут тридцать, я прикинул, что за это время Алена должна была остыть. Если не до комнатной температуры, то хотя бы до безопасной для окружающих. Пора идти и разбираться.

Но на посту меня обломали. Надежда Ивановна, старшая медсестра, посмотрела на меня поверх очков, как на провинившегося школьника.

— Её нет, Демьян Олегович. В операционной. Мужчину привезли с ножевым.

Значит, решила спрятаться в операционной. Классика. Спасать чужие жизни, чтобы не думать о том, как рушится своя.

— Спасибо, — кивнул я. — Я подожду.

Вернулся к себе. Нужно было срочно занять мозг и руки, потому что очень хотелось подняться в терапию и придушить эту дрянь Солнцеву. Останавливал меня только Уголовный кодекс и мысль, что Алене потом придётся меня навещать в СИЗО.

Минут через сорок даже полегчало немного. Работа — лучший наркотик, она хорошо выжигает из головы всё лишнее. По моим прикидкам, операция уже должна была закончиться, но в коридоре было подозрительно тихо. Слишком тихо.

И только спустя пару минут этот покой разорвал громкий, срывающийся голос Артёма:

— Маша! Давай тонометр и нашатырь! Живо!

Я усмехнулся про себя. Похоже, Тёма всё же кого-то довел своими шутками, и несчастный решил, что проще отъехать, чем терпеть его юмор.

Но вот буквально через секунду мне стало не до смеха.

Потому что дверь моего кабинета с силой распахнулась, и на пороге стоял Артём. С Аленой на руках. Она была белой как больничная стена, безвольной тряпичной куклой в его объятиях. Голова запрокинулась, темные волосы свисали прядями.

Я тут же соскочил с места, стул с грохотом ударился о стену. Холодная волна страха накатила на меня, сжимая горло.

— Что случилось?!

Артём, не отвечая, на ходу уложил Алену на диван, что стоит у меня в кабинете. Движения его были резкими, но точными.

— Отключилась в предбаннике, — отрывисто бросил он, поправляя её голову. — Мужика зашила, сказала, что душно, и вырубилась. Хотя вентиляция работает на полную катушку.

Я уже был рядом, визуально оценивая состояние. Бледная, да, но не землисто-серая, не та бледность, что бывает при массивной кровопотере. Губы розовые, не синюшные. Дыхание ровное, пульс на сонной артерии прощупывался чётко, хоть и частый. Судорог нет. Самое главное — на штанах, слава богу, не было ни единого намёка на кровь. Значит, не отслойка, не выкидыш. Просто стало душно. Вазовагальный обморок. Возможно, дикое переутомление. Или падение давления. Или всё вместе, гремучий коктейль. Логика врача уже выстраивала цепочку, но где-то глубоко внутри, в том месте, где жил просто мужчина, всё сжималось в тугой, болезненный комок.

— Маша, ну ты где?! В аптеку, что ли, побежала?! — крикнул Артём в коридор, и в его голосе впервые прозвучали нотки настоящей паники.

В кабинет влетела запыхавшаяся медсестра, сунула мне в руки пузырёк с нашатырём, а Артёму — тонометр. Тот уже ловко натягивал манжету на её руку, с силой сжимая грушу. Его пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали.

Несколько секунд в кабинете стояла полная, давящая тишина, нарушаемая только шипением воздуха из манжеты. Я не отрывал взгляда от её лица, следя за малейшим движением ресниц. Потом Артём сбросил давление и выдохнул:

— Девяносто на семьдесят. Низковато.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитал то же облегчение, что чувствовал сам. Не катастрофа. Не самое страшное.

— Так, муж, давай приводи в чувство, а я пока чай сладкий сделаю. Поможем организму.

И, шлёпнув меня ободряюще по плечу, он вышел, намеренно громко хлопнув дверью, чтобы оставить нас наедине.

Смочив тампон нашатырём, я провёл им у неё под нос, едва касаясь кожи. Она пошевелилась, сморщила носик с таким выражением, будто во сне почуяла что-то неприятное, попыталась отвернуться от едкого запаха. Но спустя мгновение веки её вздрогнули, и она открыла глаза. Сначала взгляд был мутным, не осознанным, потом в нем появилось знакомое мне выражение — растерянность, смешанная с удивлением.

Я мысленно выдохнул, позволив себе на секунду закрыть свои. Адреналин начал отступать, оставляя после себя слабость и щемящую нежность. Сердце, стучавшее где-то в горле, медленно возвращалось на свое место.

— Что случилось? — тихо спросила она, и голос её был хриплым, слабым. — Как я здесь оказалась?

Я сел на край дивана, его пружины жалобно скрипнули под моим весом. Медленно, чтобы не спугнуть, взял её руку в свою. Пальцы были холодными.

— Тебя Артём принёс. Ты упала в обморок после операции. — Я не смог сдержать лёгкого упрёка, в голосе прорвалась забота, вывернутая наизнанку тревогой. — Почему пошла, если плохо себя чувствовала? Надо было сказать кому-то, попросить подмену.

— Всё нормально было, — она попыталась отмахнуться, но жест получился вялым, беспомощным. — Просто там так душно стало... в глазах потемнело...

И в этот момент я понял, что оттягивать бессмысленно. Все дороги вели к одному. Все ответы были передо мной — в её бледности, в её усталости, в том, как тщательно она скрывала от меня самую главную тайну. Время уклонений и молчаливых игр закончилось. Прямо сейчас.

— Сколько недель, Алёна? — спросил я прямо, глядя ей в глаза. Голос прозвучал тише, чем я ожидал, но твёрдо.

Она уставилась на меня в немом шоке. В её широких зрачках плескалось недоумение, испуг и какая-то детская растерянность. Казалось, она даже перестала дышать.

— Откуда... откуда ты знаешь? — прошептала она, и в этом шёпоте слышалось крушение всех её защитных барьеров, всех хитроумных планов и отговорок. Её тайный мир, такой хрупкий и бережно хранимый, рухнул в одно мгновение.

— Ты серьёзно думала, что я не замечу? — Я не стал говорить про тест, не стал хвастаться своей наблюдательностью. Сейчас это не имело значения. Важен был только факт. И её реакция.

Несколько секунд она молчала. Её взгляд блуждал, растерянно разглядывая мои руки, свою ладонь в моей ладони, будто в этом простом соединении искала ответ на что-то огромное, неподъёмное и страшное. Я видел, как по её щеке скатывается первая, предательская слеза, оставляя мокрый след на бледной коже.

Потом выдохнула. Будто сдалась, будто наконец-то сложила с себя тяжёлый, невидимый груз, который таскала все эти недели.

— Восемь недель. Через пару дней будет девять.

И тут всё, что она себе столько времени не позволяла, прорвалось наружу одним движением. Слёзы. Не просто слёзы — а целая буря. Тихие, сдавленные рыдания, от которых содрогалось всё её хрупкое тело. Она не всхлипывала, а именно рыдала — глухо, отчаянно, прижимаясь ко мне лицом, как будто пыталась спрятаться от всего мира. Моя маленькая, стойкая девочка, прошедшая через столько, разрыдалась у меня на груди, будто наконец отпустила всю накопленную усталость, весь немой страх, всё своё давнее одиночество, с которым она так и не смогла до конца справиться.

Я прижал её к себе крепче, не давая выскользнуть ни одному вздоху, ни одной слезинке. Гладил по спине через тонкую ткань халата, чувствуя, как напряжены её мышцы, как бьется её сердце — часто-часто, как у пойманной птицы. Шептал что-то бессвязное — «всё хорошо», «я тут», «я с тобой». Слова неважные, бессмысленные в своей простоте, но именно поэтому — самые важные. Потому что сейчас нужны были не слова, а тепло. Присутствие. Твёрдая спина, которую нельзя отнять, которую не надо просить о поддержке. Она просто была. Я просто был. Всё, что я мог — это быть рядом. Не отпускать. Не требовать объяснений. Не расспрашивать. Просто быть её скалой, её гаванью, тем, кем должен был стать с самого первого дня.

— Я хотела сказать... сразу, — всхлипывала она в перерывах между судорожным дыханием, её слова были мокрыми от слёз. — А потом меня словно переклинило... Понимаешь? Сначала думала — вот, привыкну, пойму сама, потом скажу сразу. Но испугалась... Ты же знаешь... Ты так этого хотел... так ждал... а я... а вдруг...

Я только кивал, прижимая её к себе, целуя в макушку, в лоб, в мокрые от слёз веки, давая понять всем своим существом, что всё — всё на свете — уже неважно. Все страхи, все сомнения, все «а что, если». Потому что теперь мы знаем. И мы делим это вместе. И этот комок, это щемящее чувство в груди, которое я принимал за тревогу, теперь обрело имя и стало огромной, всепоглощающей радостью.

В этот момент дверь тихо приоткрылась, в кабинет вошёл Артём. Без лишних движений, на цыпочках, будто входит в палату к спящему пациенту, не желая потревожить ни одного нерва. В его руках — кружка с горячим чаем, от которой медленно тянулся в полумраке кабинета прозрачный, душистый пар.

Он молча поставил кружку на столик рядом, взглянул на меня — коротко, внимательно, по-мужски просто: всё ли в порядке? В его глазах не было ни любопытства, ни осуждения — только понимание и тихая поддержка.

Я кивнул. Не отрывая рук от Алёны, поблагодарил его взглядом. Он всё понял — или, может, всё услышал сквозь стены.

Молча кивнул в ответ и также тихо вышел, прикрыв за собой дверь, оставив нас вдвоём с нашим новым, общим миром, который только что родился здесь, на этом потрёпанном диване, в слезах и в шепоте.

И с этого момента жизнь заиграла новыми красками. Если, конечно, изнуряющий токсикоз можно было так назвать.

К слову сказать, первые несколько дней после того случая прошли на удивление спокойно. Я даже тихонько, про себя, подумал: «Пронесло. Бывает же лёгкая беременность».

Увы. Не пронесло.

Теперь, как в старом советском фильме, каждое утро в нашем заведении начиналось одинаково. Ровно в семь, иногда — с дикой точностью будильника — Алёнка совершала свой утренний ритуал. Она обнимала… нет, не меня. А нашего «белого друга» — унитаз. Трогательно и абсолютно преданно, пока всё, что успело накопиться в её желудке за ночь, не выходило наружу.

Я же в это время исполнял роль оруженосца. Подтаскивал стакан с водой и долькой лимона, держал её тонкие, шелковистые волосы, чтобы они не пачкались, а потом, когда у неё не оставалось сил даже просто сидеть, обнимал её дрожащие плечи, пытаясь передать хоть каплю своего спокойствия.

Но это, как выяснилось, были лишь цветочки. Главным врагом номер один стал… кофе. Не вкус, а аромат. Тот самый божественный, густой, пробуждающий аромат свежемолотых зёрен, с которого начиналось моё утро вот уже больше пятнадцати лет. Теперь этот запах вызывал у неё приступ тошноты быстрее, чем вид шприца у невропатофобного пациента. Реакция была почти мгновенной: бледность, спазм, и — назад, к «белому другу».

Пришлось завязать. Дома. Теперь я пил свой законный эспрессо исключительно на работе, в своём кабинете, с таким видом, будто совершаю нелегальное деяние.

Я стал её личным снабженцем. Носил завтраки с собой в ланч-боксах, вылавливал её между пациентами или обходами, загонял в кабинет и ставил перед ней еду, как перед капризным ребёнком.

— Хотя бы банан, — уговаривал я, чувствуя себя героем какого-то дурацкого ромкома. — Ложечку йогурта. Просто пососи сухарик.

Честное слово, если бы мог, я бы ел за неё. Сметал бы всё вокруг, превращался в бездушную машину по поглощению калорий, только чтобы они волшебным образом достались ей и тому крошечному, ненасытному человечку внутри. Но всё, что мне оставалось — это подносить снаряды, терпеливо ждать и тихо ненавидеть этот токсикоз, который крал у неё силы и румянец.

Сходил с ней на плановый приём к гинекологу. Надо же было, как путевому отцу, сдать анализы. Хотя мы их и так сдаём постоянно, но тут — другое. Это было не про работу, а про нас. Про нашу маленькую, пока ещё тайную вселенную.

И каково же было моё удивление, когда гинекологом Алёны оказалась Аня Платова. Мы когда-то вместе работали, ещё до того, как я устроился в семнадцатую. Врач она от Бога, руки золотые, но характер... ехидная, язвительная особа. Только меня увидела в своём кабинете — и сарказм полетел в мою сторону, точный, как скальпель.

— Кого я вижу... Ярцев. Собственной персоной. В моих владениях. Мило.

Я тяжело вздохнул, заранее чувствуя себя курсантом на разводе.

— Привет, Платова. Что, опять будешь точить об меня свои зубы?

Она усмехнулась, и в её глазах блеснул знакомый озорной огонёк.

— Не сегодня, пожалею твою врачебную душонку. Лучше кровушки у тебя попью.

И ведь попила. В прямом смысле. Отправила меня в процедурную с таким видом, будто делала мне одолжение. В общем, пока всё шло как надо, и Платова, к моему удивлению, вела себя почти прилично.

И теперь мы жили по новому календарю — не юлианскому и не григорианскому, а по календарю беременной. Теперь всё вокруг измерялось неделями: девятая... десятая... Когда стукнула одиннадцатая, мы решили, что пора. Рассказать родителям. Откладывать смысла не было — скоро и так будет видно, да и таить такое счастье становилось невыносимо.

За обычным воскресным ужином, под привычные разговоры о работе и садовых делах, я вдруг поймал себя на том, что впервые за долгое время нервничаю так, будто сдаю экзамен. Алёна сидела рядом, и я чувствовал, как её ладонь дрожит у меня в руке — мне стало даже смешно: мы, двое взрослых, видавших виды врачей, умудрялись волноваться, как студенты-первокурсники на первой сессии.

Когда разговор за столом на минуту стих, я вдохнул поглубже и, стараясь говорить просто и даже с налётом привычной иронии, сказал:

— Мама, пап, к Новому году вы получите необычный подарок. У вас будет внук. Или внучка — тут уж как карта ляжет.

На несколько секунд в столовой повисла абсолютная, оглушительная тишина. Казалось, даже часы на стене перестали тикать.

А потом комнату поглотил настоящий, прекрасный хаос.

Мама вскрикнула, и слёзы брызнули у неё из глаз. Она бросилась к Алёне, обняла её, прижимая к себе, и они обе плакали — тихо, счастливо, снимая месяцы напряжения и невысказанного ожидания. Отец, обычно сдержанный и суровый, встал, обнял меня так, что хрустнули рёбра, потом отпустил и, не зная, что делать с переполнявшими его чувствами, обнял Алёну, осторожно, словно она была хрустальной.

Когда первая волна эмоций схлынула, мама тут же преобразилась. В ней проснулась вся её энерджайзерская, организаторская суть. Она вскочила, закрутилась по комнате, сметая всё на своём пути.

— Олег, где мой блокнот? Тот, с жёлтой обложкой! Так, времени в обрез, всё надо успеть! — Она уже рылась в ящике комода, и её голос звенел, как колокольчик. — Пинетки... носочки... бодики... На заднем дворе обязательно сделаем детскую площадку!

Мы пытались её остановить. Честно. Уговаривали, объясняли, что ещё очень рано, что всё только начинается, что всё под контролем. Но её было не остановить. Словно в неё вставили новые батарейки — и не обычные, а промышленные, рассчитанные на то, чтобы перепланировать жизнь всей семьи в течение одного ужина.

Я посмотрел на Алёну. Она, всё ещё с красными от слёз глазами, смотрела на эту суматоху и... улыбалась. Тихо, спокойно, по-настоящему счастливо. И я понял, что всё, абсолютно всё, мы делаем правильно.

К двенадцатой неделе полегчало. Сначала, конечно, Алене, а уж потом и мне. Трогательные утренние «обнимашки» с белым другом сошли на нет, и даже питаться она стала почти как человек — с аппетитом и без последующих эксцессов. Я вернулся к священному ритуалу распития кофе дома, и в воздухе снова пахло не страхом, а жизнью. В общем, всё потихоньку налаживалось.

Но было одно «но». На горизонте, как грозовая туча, маячил первый перинатальный скрининг. И вот тут врач во мне, увы, никуда не делся. Циник, скептик и холодный аналитик поднял голову. В мозгу, помимо мыслей о будущем папе, завелась отдельная, навязчивая шестерёнка, которая безостановочно прокручивала формулы рисков, биохимические маркеры, закорючки хромосом, показатели, коэффициенты. Всё, что на университетских парах казалось сухой, абстрактной теорией, теперь имело самое прямое и пугающее отношение к моей жизни. Спасибо, конечно, медицинскому образованию — оно превратило меня в того идиота, который на УЗИ смотрит не на своего ребёнка, а на толщину воротникового пространства и частоту сердечных сокращений.

С Платовой, к слову, мы заключили небольшой устный договор. Если что-то в анализах будет не так, она сначала звонит мне. А я уже буду думать, как подготовить к этому Алену, как донести, смягчить, быть её щитом. И не потому, что я такой весь из себя великий врач и мужчина-скала. А потому что я за неё дико, до паники, переживаю.

Именно сегодня должны были прийти результаты.

Я сидел в кабинете, пытаясь сосредоточиться на новом графике дежурств. Водил ручкой по бумаге, корректировал фамилии, механически переставлял смены. Мы с отцом долго ломали голову, как вывести Алену из этого адского, нечеловеческого ритма, потому что нынешний темп работы — это точно не про беременность. Особенно сутки. В итоге нашли выход: оформили её на другую ставку. Теперь она у меня работала, как белый человек — с восьми до пяти, и строго домой. Какое-то подобие нормы.

После обеда зазвонил телефон. Я, не глядя на экран, взял трубку. Уже знал, кто это. Сердце на секунду замерло, сжавшись в холодный комок.

— Дыши, отец, — сказала Аня ровным, профессиональным голосом, без предисловий. — Скрининг хороший. Всё в норме. Анализы тебе на почту сбросила, глянешь, если хочешь, но всё идеально.

Я выдохнул. Наверное, даже громко и сдавленно — не сдержался. Напряжение, копившееся днями, вышло разом, оставив после себя легкую дрожь в коленях.

— Сам скажешь или мне позвонить? — продолжила она, и в голосе её появились смягчающие, почти тёплые нотки.

— Сама, конечно, — выдавил я, заставляя голос звучать ровно. — Если скажу я — она догадается о нашем договоре.

Аня на том конце провода тихо усмехнулась:

— Ладно, поняла. Поздравляю.

Она положила трубку. А я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и впервые за всё это время позволил себе просто улыбнуться. Широко, по-дурацки, растягивая губы до ушей.

Всё хорошо, отец. Всё — хорошо