Глава 23. Алёна

Начало июня было по-настоящему тёплым, солнечным. Вокруг всё цвело и пахло, и я всё чаще выходила в больничный сквер — просто подышать, понежиться под этим ласковым, почти летним солнышком.

Было странно и почти стыдно в этом признаваться, но как только я полностью осознала, что беременна, что во мне развивается новая, отдельная жизнь, мир стал каким-то другим. Не лучше и не хуже — просто иным. Я начала всё воспринимать как-то по-другому: острее чувствовать запахи, дольше задерживать взгляд на простых вещах — на первой ромашке, на облаке, плывущем в вышине.

Внешне я почти не изменилась, разве что грудь стала более... выразительной. И этот факт вообще никак не укладывался в моей системе координат. В свои вещи я ещё входила, хотя вот джинсы становились уже маловаты. Но я свято верила, что у меня в запасе есть ещё хотя бы пару недель.

Но сегодня утром мой гардероб объявил о полной и безоговорочной капитуляции. . Те самые джинсы, которые еще в понедельник с натяжкой, но застегивались, сегодня не сходились на мне от слова «совсем». Я пыталась все — вдохнуть, втянуть, прилечь на кровать и сделать рывок... Бесполезно. Маленькая, стеснительная округлость решительно превращалась в самый настоящий животик. Даже просторная футболка сидела иначе, мягко обтягивая то, что я так отчаянно хотела скрыть.

Я все еще пыталась совершить этот бессмысленный подвиг, услышав за спиной спокойный, разумный голос Демьяна:

— Алёнка, не пытайся... Они не застегнутся. Физиологию не обманешь.

Я обернулась и увидела его. Он стоял, облокотившись на дверной косяк, и, судя по довольному, чуть хищному выражению его лица, наблюдал за моими мучениями уже несколько минут. Он подошел ко мне и, обняв со спины, положил свои большие, теплые ладони на эту самую, предавшую меня, округлость.

— Кое-кто подрос, — тихо прошептал он, и его губы коснулись моей шеи, вызывая мурашки. — Пора сменить гардероб. Вечером съездим на шоппинг.

На слове «шоппинг» я застонала. Искренне, от всей души, как от внезапного приступа боли.

— Господи, только не это... — пробормотала я, пытаясь вывернуться из его объятий. — Может, ну его... Еще рано, Дём, правда. Я просто что-нибудь эластичное надену.

Он рассмеялся, не отпуская меня, его грудь вибрировала у меня за спиной.

— Ну, если хочешь, возьми мои рубашки. Тогда до самых родов вообще никто не поймёт. Хотя... — он притворно задумался. — Вид беременной женщины в моей одежде может вызвать у персонала еще больше вопросов. Чего ты боишься, маленькая?

— Я не боюсь, — ответила я, и это была настолько полная и очевидная неправда, что даже он фыркнул. — Просто... просто я не хочу показывать. Он еще такой маленький, а все начнут пялиться, судачить за спиной... «Смотри-ка, Ярцева-то в положении! Беременная женщина-хирург...» Да это же готовый анекдот!

Демьян фыркнул, но на этот раз с ноткой нежности.

— Ну да, страшная история. А беременный мужчина-хирург в природе не встречается, сплошная дискриминация. Малышка, всё равно рано или поздно станет видно. Он ведь растёт. Не спрячешь. И знаешь что? — он повернул меня к себе, и его взгляд стал мягким, понимающим, таким, перед которым таяли все мои защитные бастионы. — Мне уже не терпится это увидеть.

— Я понимаю... — вздохнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы от собственного бессилия и этих дурацких гормонов. — Просто не хочу, чтобы меня воспринимали как ходячий инкубатор... Можешь называть это причудами беременных.

— Знаешь, что я вижу? — прошептал он, проводя большим пальцем по моей щеке, смахивая непрошеную слезинку. — Я вижу самую красивую женщину на свете. Которая носит под сердцем нашего ребёнка. И мне плевать, что подумают остальные. Мне даже немного жаль тех, кто не сможет разглядеть это чудо.

Его слова обожгли меня изнутри теплом, растапливая лед страха и неуверенности. Я прижалась лбом к его груди, слушая знакомый, успокаивающий стук его сердца. Оно билось ровно и сильно. За нас обоих.

— Ладно, — сдалась я, вытирая лицо о его рубашку. — Но только ничего... эдакого. Без бантиков, рюшей и зайчиков. И, ради всего святого, без надписей «мамина радость» или «я съела арбуз».

— Обещаю, — он торжественно поцеловал меня в макушку. — Только самая строгая, стильная и смертельно опасная беременная хирург в этом городе. Договорились?

Я кивнула, и впервые за всё утро почувствовала не раздражение, а легкое, робкое любопытство. Может, это и вправду будет не так уж и страшно. Особенно если он будет рядом.

Вечером я шла по торговому центру с видом человека, которого ведут на эшафот. Под ногами плыли глянцевые плиты, над головой сияли слепящие люминесцентные лампы, а внутри всё сжималось в один тугой, тревожный комок. Я мысленно повторяла мантру: «Сейчас только зайдём, возьмём две-три безобидные вещи и сбежим». Но я-то знала — не сбежим. Стоило нам переступить порог магазина для будущих мам, как на нас налетит стая восторженных консультантов и начнёт впаривать розовые кофточки с зайчиками.

И я оказалась права. Мы ещё не успели толком войти, как сбоку, словно из ниоткуда, материализовалась девица. Губы — алые, улыбка — натянутая, голос — сладкий, как испорченный мёд. Меня передернуло.

— Девушка, добро пожаловать в наш магазин для будущих мамочек! — защебетала она, и в её глазах зажглись лампочки при виде лёгкой добычи. — Меня зовут Ангелина, и я помогу вам с выбором одежды. Сразу же могу предложить вам вот этот вариант! — И она, словно фокусник, извлекла из стопки нечто невообразимое. Платье. Если это можно было так назвать. Розовое, с рюшечками, бантиками и каким-то кружевом в самых неожиданных местах. — Это тренд нынешнего сезона! Можно и на повседневную носку, и для фотосессий! Очень многие наши мамочки берут!

Пока она с восторгом рассказывала про «это», у меня появилось одно-единственное, животное желание — развернуться и сбежать. Но Демьян, будто почувствовав мой порыв, лишь крепче сжал мою руку, не давая мне отступить.

Стоило Ангелине закончить свой пафосный монолог и сделать театральную паузу, как Демьян выдал своё, ровным, холодным тоном, не оставляющим пространства для возражений:

— Спасибо, девушка. Мы в вас не нуждаемся.

И, не дожидаясь её ответа, просто потащил меня вглубь магазина, к рядам с более-менее нормальной одеждой.

Следующий час стал для меня неожиданным открытием. Демьян, мой циничный, прагматичный муж, с невозмутимым видом главного закупщика перебирал вешалки, бормоча себе под нос комментарии, от которых я еле сдерживала смех.

— Так... Это синтетика. Взмокнешь за пять минут, как мышь в ведре... А эти штаны... Кто их вообще шил? Все передавят, кровоток нарушат. Они хоть раз живую беременную женщину видели? Или по картинкам из интернета шьют?

Пока он, ворча, отбирал для меня туники, лёгкие брюки и платья-сарафаны, ко мне осторожно подошла какая-то девушка, тоже явно «в положении».

— Простите, — тихо спросила она, кивая в сторону Демьяна. — Ваш муж... он гинеколог?

Я не могла сдержать улыбки.

— Нет, что вы... Он хирург.

Девушка лишь понимающе кивнула, с тоской посмотрела на своего супруга, который увлечённо листал телефон у входа, и отошла.

В конечном итоге, мы вышли из магазина с несколькими пакетами. Ничего розового. Ни одного банта.

— На первое время хватит, — констатировал Демьян, закидывая пакеты на заднее сиденье. — Потом докупим.

И знаете? Впервые за весь день я почувствовала не страх, а странное облегчение. Может, этот «шоппинг» и не был таким ужасным, когда рядом есть свой личный, брюзжащий, но бесконечно заботливый хирург.

Была ещё одна вещь, которая требовала срочного «апгрейда» — моя хирургическая форма. До моего интересного положения она сидела вполне свободно, а сейчас рубашка уже начала натягиваться на груди, а резинка брюк — поддавливать. Каждое утро, надевая её, я чувствовала себя обманщицей, пытающейся втиснуть новую реальность в старые рамки.

Но и здесь Демьян оказался на шаг впереди. Оказывается, ещё несколько недель назад он, не говоря ни слова заказал у проверенного поставщика сразу несколько комплектов новой формы. Эти костюмы были сшиты по-особому: рубашка от линии груди шла свободно, мягко облегая, но не обтягивая и не выдавая ничего лишнего.

Конечно, я до последнего тянула с переходом на новую форму. Пока ещё позволяла себе тешить иллюзию, что перемены можно прятать. Но, как говорится, шило в мешке не утаишь.

Через пару недель, когда животик обозначился уже более чем отчётливо, пришлось сдаться. И в тот день, когда я вышла в отделение в своей новой, идеально сидящей, но безоговорочно «беременной» форме, всё стало окончательно понятно даже самым невнимательным.

Коллеги-врачи отреагировали вполне спокойно и профессионально. Кто-то коротко поздравил, кто-то промолчал, ограничившись кивком. Надежда Ивановна, проходя мимо, тихо шепнула: «Поздравляю, Алёна», — и в её глазах читалось не осуждение, а понимание.

А вот медсёстры... Для них моя беременность стала главной темой для обсуждений, перетирания, фантазий. Они собирались в сестринской, и, проходя мимо, я то и дело ловила обрывки фраз, брошенных в спину.

— Ну что, девочки... вот вам и ответ, почему её в другой график перевели, — доносился притворно-сочувствующий голос. — Залетела по-быстрому, чтобы он от неё не убежал. Хитрая.

— Да... — поддакивал другой голос. — Быстро же наш Дракон Олегович подсуетился. Теперь она у нас для красоты будет тут ходить. А мужики в операционных будут загибаться.

От этого было невыносимо обидно и горько. Потому что я ничего не просила — ни облегчения, ни жалости, ни чьей-то особой заботы. Я просто работала. И любила. И ждала ребёнка. Пару раз, запершись в туалетной кабинке, я едва не расплакалась — и только усилием воли сдерживала слёзы. Не хотела дать им ещё больше поводов для злых разговоров, не хотела выглядеть слабой и беззащитной.

А вот Демьян... Он бушевал. Он, видимо, тоже что-то слышал, потому что ходил по отделению с лицом, высеченным из гранита. И однажды он поймал их за такими разговорами. Не просто подслушал, а вошёл в сестринскую в самый разгар их «совещания».

Стены его кабинета, куда он их затем вызвал по одной, ходили ходуном. Мы все слышали приглушённые, но чёткие раскаты его голоса, в котором не было ни крика, а ледяная, уничтожающая ярость. Медсёстры вылетали оттуда одна за другой — не в слезах, а с алыми, пылающими от стыда лицами, не смея поднять глаза.

С тех пор в отделении воцарилась та самая, оглушительная тишина. Тишина страха и уважения. И я наконец-то смогла вздохнуть полной грудью, понимая, что у меня за спиной есть не просто муж, а самая надёжная и грозная крепость на свете.

Тем временем у меня были проблемы гораздо более приземлённые, но оттого не менее насущные. Во мне проснулся зверь, и этот зверь хотел мяса. Любого. Хоть котлеты, хоть гуляш, хоть просто большой, тушёный кусок, от которого бы исходил тот самый, сногсшибательный запах жареного. Я была готова на всё ради одной тарелки чего-нибудь мясного: на ночные дежурства, на смены без обеда, даже на выслушивание медсестринских сплетен. Всё, что угодно — только бы сейчас, срочно, прямо здесь и сейчас.

Особенно я, к своему удивлению, подсела на колбасу. Но не на ту, безликую и резиновую, что лежит ровными рядами в каждом супермаркете, а на почти домашнюю, ту самую, которую делают вручную в маленьких мясных лавках — с щедрой толикой чеснока, с аппетитным жирком, с тем самым тёплым, глубоким мясным духом, от которого, кажется, голова начинает кружиться ещё на подступах к двери.

Оказывается, совсем рядом с нашим домом, в одной из старых арок, притаился как раз такой магазинчик — незаметный, без яркой вывески, но с таким волшебным ароматом, что мимо него было невозможно пройти.

Однажды мы просто гуляли после ужина, и я вдруг остановилась посреди тротуара, словно меня кто-то невидимой рукой потянул за нос.

— Ты чувствуешь? — спросила я, замирая. — Пахнет... Пахнет вкусно.

Демьян, практичный до мозга костей, нахмурился и скептически втянул носом воздух.

— Чем пахнет? Ты о чём? Асфальтом после дождя? Шашлыком из того кафе?

Но я уже не слушала. Я шла на этот запах, как лунатик, ведомая неодолимым инстинктом. Так мы и оказались в том самом магазинчике, где за прилавком стоял улыбчивый мясник и витрины ломились от румяных батонов, сарделек и копчёных рёбрышек.

Теперь я заходила туда почти каждый день. Сначала стеснялась, брала понемногу. Потом перестала. После захода, наверное, десятого, меня уже узнавали. Мясник по имени дядя Вася, крупный мужчина в белом фартуке, встречал с улыбкой.

А ещё приближался мой день рождения. Праздновать я не хотела. Не то чтобы не с кем — просто не привыкла. Научилась с детства не ждать подарков, тёплых слов или торта со свечами. Все мои дни рождения в детском доме были днём тишины, а потом, во взрослой жизни, — обычными рабочими сменами. Не умела я праздновать, не умела — и не хотела.

Но Демьян, как водится, всё решил по-своему. Мудро, без лишнего шума. Нет, он не устроил пир на весь мир, не собрал толпу друзей и коллег, не заставил меня краснеть и чувствовать себя не в своей тарелке. Вместо этого мы просто посидели вечером в тесном семейном кругу — он, я, его родители и Артём, как неотъемлемая часть семьи. Было тихо, уютно, без пафосных тостов и суеты.

А потом Демьян протянул мне маленькую, изящную коробочку, обтянутую мягким бархатом.

— С днём рождения, Алёна, — сказал он просто, без напускной торжественности, но с той самой теплотой в голосе, которая значила для меня больше любых громких слов.

Внутри, на чёрном шелке, лежал золотой браслет. Нежный, тонкий, но ощутимый по весу. И на нём — две подвески. Не сердца и не цветы, а изящные, выгравированные буквы: А и Д. Наши буквы. Наше начало. Я провела по ним подушечкой пальца, ощущая, как что-то в груди сжимается — комок радости, смущения и той самой, ещё непривычной, беззащитной нежности.

— Теперь всегда будет с тобой, — тихо добавил он, ловко застёгивая браслет на моём запястье.

Я смотрела на золотые блики на своей коже и улыбалась, впервые за много-много лет позволяя себе почувствовать это до конца: у меня есть дом. Есть «свои». Есть прошлое, которое стало частью меня, и будущее, которого не нужно бояться.

И вдруг, словно по волшебству, случился настоящий прилив сил. Второй триместр, говорили они, самый энергичный — и они не врали. Словно внутри меня кто-то зарядил все батарейки на полную мощность. Я просыпалась раньше будильника, могла крутиться весь день без привычной, съедающей усталости, лихорадочно составляла списки дел и даже принималась за то, до чего не доходили руки целую вечность. Готова была разгрести все завалы, пересмотреть тысячу архивных снимков, вымыть полы до ослепительного блеска и, если честно, могла бы и стены перекрасить — была бы краска под рукой. Этот «синдром гнездования» оказался весьма могучей силой.

Но Дёма, конечно же, не дремал. Он внимательно следил за моими порывами и, стоило мне только взять на себя что-то лишнее или потенциально тяжёлое, тут же мягко, но с железной настойчивостью тормозил.

Я только отмахивалась — мол, не маленькая, сама знаю, что могу, а что нет. Но на самом деле его неусыпный контроль меня не раздражал, а успокаивал. Как страховочная сетка под трапецией.

Практически каждую неделю мы ходили на осмотры к Анне Викторовне. Иногда мне начинало казаться, что они с Дёмой заключили тайный сговор: если я случайно вздыхала или невзначай намекала, что что-то беспокоит, меня тут же, без лишних слов, отправляли «на контроль». Кровь, УЗИ, десятки вопросов, новые рекомендации.

Кровь у меня, казалось, брали уже литрами — за всю предыдущую жизнь я столько не сдавала!

— Мне скоро выдадут личную карточку донора с золотым обрезом, — хмыкала я, глядя, как очередная пробирка наполняется алым.

Демьян в ответ лишь пожимал плечами, его лицо оставалось невозмутимо-серьёзным.

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — говорил он тоном, не терпящим возражений. — Сама знаешь.

И я знала. Знала, что за этой его гиперопекой стоит не желание меня контролировать, а животный, всепоглощающий страх что-то потерять. Потерять нас. И потому я смирялась со всеми пробирками, УЗИ и его бдительным взглядом. Потому что это была цена за наше общее, такое хрупкое и такое бесконечно дорогое счастье.