Глава 24. Демьян

Пятнадцатая неделя. Все анализы — идеальный график без единого выброса. УЗИ — картинка для учебника по акушерству. Врач Платова, скрепя сердце, выдала нам заключение: «Практически здоровый человек в состоянии физиологической гестации». Чуть не добавила «к сожалению», потому что лишалась повода для едких комментариев в мой адрес.

И всё было бы отлично. Даже слишком. Если бы не я.

А кто у нас тут заведующий, в конце концов? Если не держать руку на пульсе, не проверять каждый шов и каждую подпись, всё летит в тартарары с катастрофической скоростью. Моя врожденная мания контроля, обостренная годами работы в аду под названием «неотложка», сейчас усилилась во стократ. Я превратился в ходячий, высокофункциональный сканер, который только и делает, что считывает данные с одного-единственного объекта.

И целью всего этого безумия была… Алёнка.

И что бы там ни вещали эти ваши умные книжки про «беременность — не болезнь», я на практике исповедую другой, куда более жизненный принцип: «беременность — это состояние повышенной ответственности мужа, граничащее с легкой формой паранойи».

Я не отхожу от неё дальше, чем на пару радиусов действия моего взгляда. В больнице — это адская пытка. Сижу в своём кабинете, а сам кожей чую, где она, что делает. Стоит ей чуть дольше обычного задержаться в перевязочной, у меня уже рука тянется к телефону. Не отпускаю ни на шаг. Не могу иначе. Физически не могу. Внутри будто включился древний, примитивный предохранитель, который кричит: «Рядом. Держи рядом. Охраняй».

И вот в перерывах между этим тотальным контролем я наблюдаю. Наблюдаю, как она меняется. Она и раньше была для меня самой лучшей, единственной, но сейчас… Щёчки стали румяными, будто её кто-то нежно нарумянил кисточкой. Чуть набрала вес, округлилась в самых лучших, самых манящих местах. Стала какой-то… мягкой. Спокойной. Исчезла та вечная собранная струнка, что была в ней всегда. Теперь она напоминала спелый, сочный персик — солнце впитала, соком налилась, и только ждёт, когда её сорвут…

Я мысленно отхлестал себя по щекам за эту аналогию. Хирург, циник, а мысли, как у пацана-подростка, у которого кровь бьет в голову от первого поцелуя.

Но черт возьми, это была правда. Она стала невероятно, до невозможности манящей. И самое дикое, что делала она это абсолютно ненарочно, даже не подозревая о том, какой хаос творит во мне одним своим существованием.

Она наслаждалась своим новым состоянием с каким-то мудрым, почти философским спокойствием, перед которым мой генеральский контроль выглядел суетой мальчишки. Никаких капризов, истерик или требований в стиле «хочу моченый арбуз в два часа ночи» или, не знаю, «ежика понюхать». Её желания были что ни на есть простыми и прямолинейными.

Мяса. И желательно побольше. И можно без лишних углеводов.

Её взгляд, устремлённый на кусок сочного стейка или аппетитную отбивную, был полон такой первобытной, чистой радости, что я готов был бы покупать ей целого быка, лишь бы видеть это счастливое свечение в её глазах.

И пока безоговорочным фаворитом в её мясном хит-параде была та самая колбаска из магазинчика в нашем квартале. Честно говоря, я и сам на неё подсел. Дядя Вася, мясник, уже встречал нас как родных. Увидев меня в дверях, он лишь многозначительно кивал и, не дожидаясь заказа, отправлялся нарезать «той самой, с чесночком, для Алёны Александровны».

— Дем, — говорила она вечером, уминая за ужином свой законный кусок и прикрывая от блаженства глаза, — я, кажется, могла бы ею завтракать, обедать и ужинать.

— Запросто, — фыркал я, отрезая себе кусочек. — Только чтоб овощи тоже были. И витамины. Или я тебе тут лекцию про сбалансированное питание прочту.

Она только смеялась в ответ, и этот смех был для меня лучшим лекарством от всей моей паранойи. Пока она так смеётся и с таким аппетитом ест эту чёртову колбасу, во вселенной всё в полном порядке. А значит, и у меня тоже.

А еще я начал понемногу готовиться. Если под «понемногу» подразумевать развертывание полномасштабного оперативного штаба прямо на рабочем столе моего компьютера.

На рабочем столе моего компьютера, рядом с протоколами и отчетами, появилась новая, засекреченная папка — «Будущего Отца». А в ней — списки.

О, да. Списки необходимого на первые месяцы жизни маленького, пока еще безымянного человека. Я изучил рейтинги фирм-производителей подгузников, сравнивая их по впитываемости, гипоаллергенности. Составил таблицу с плюсами и минусами десятков моделей автолюлек, где главным критерием была не цветовая гамма, а показатели краш-тестов. Бутылочки, пустышки, стерилизаторы, лучшие педиатры в городе с отзывами и репутацией... В общем, масштабненько.

А начал я сильно заранее потому, что перспектива бегать по магазинам в панике на 35-й неделе или, не дай бог, позже, меня мало прельщала. Это выглядело бы как провал операции — полная неподготовленность. Поэтому мой план был прост и гениален: как только мы узнаем пол нашего ребенка, мы начнем понемногу, методично закупаться. Без суеты. Без паники. По всем правилам тактической медицины и логистики.

Проще всего, как ни странно, было с роддомом. Один из моих старых друзей и однокурсников, Саша Демидов, как раз заведует родильным отделением в самом современном перинатальном центре города. Мы вместе проходили и акушерскую практику, и потом, уже хирургами, не раз консультировали друг друга по сложным пациентам. Не то чтобы я не доверял другим учреждениям в принципе. Просто если у меня есть возможность организовать всё по высшей программе, с личным контролем и без права на малейшую ошибку, то почему бы ею не воспользоваться?

Поэтому я намеревался на днях заглянуть в логово к Демидову. Пока что один, так сказать, произвести разведку и оценить обстановку без лишних глаз. Заодно и Алёнину карту отдам ему — попрошу взглянуть свежим, мужским и профессиональным взглядом. Вдруг Платова что-то упустила? Маловероятно, но перепроверить никогда не бывает лишним. Особенно когда на кону — всё.

Иногда на всё это смотришь со стороны — и думаешь: «Дёма, у тебя вообще с головой всё в порядке? Ты ведь ещё пару лет назад ржал до слёз над этими родительскими чатиками и клялся, что никогда в жизни не опустишься до обсуждения цвета детского стула за обедом».

А теперь — добро пожаловать в новую реальность, дорогой. У тебя в закладках браузера красуется ссылка на «лучшие музыкальные игрушки для новорождённых: рейтинг от педиатров». И самое страшное, что ты изучаешь его с тем же сосредоточенным видом, с каким когда-то читал о новых методах анестезии.

И вот сейчас, когда мы, отработав смену, шли в сторону машины, она вдруг остановилась, чуть закинув голову назад, будто ловила в воздухе какой-то особый, ей одному ведомый запах, и совершенно серьёзно сказала:

— Сейчас бы шашлыка… Мягкого, сочного… только что с углей. И с маринованным луком, знаешь, таким, чтоб хрустел…

И рассказывала она это так вкусно, с таким блаженным предвкушением на лице, что я, кажется, чуть слюной не захлебнулся. Внутренний аналитик тут же выдал справку: «Белковая пища. Железо. Вполне логичное и здоровое желание». А внутренний муж просто слюнями истёк.

Один звонок решил все наши проблемы. Гурам — наш с Тёмой давний знакомый, хозяин уютного кафе грузинской кухни «Саперави» — ответил почти сразу, с характерным хрипловатым «алло!». Пока мы к нему ехали, он, судя по всему, поднял на уши всю свою небольшую, но гордую кухню. На столике нас уже ждало дымящееся ассорти шашлыка, прозрачные кольца маринованного лука, тёплый лаваш и гранатовый сок в пузатых графинах.

Встречать нас он вышел лично — в своём белом, безупречно чистом фартуке и, конечно же, с улыбкой до ушей. Пока мы обменивались приветствиями и крепкими рукопожатиями, я представил ему Алену. Гурам окинул её сияющее лицо профессионально-оценочным взглядом знатока, потом склонился ко мне и шепнул на ухо так, что, казалось, слышали в соседнем районе:

— Жена красавица, Демьян. Мальчишка будет. Обязательно. У меня глаз — алмаз!

Я только закатил глаза, сдерживая смех. Ох уж эти гастрономические провидцы... Просто интересно, если бы она рыбу захотела — что, русалку бы мне родила?

Столик он нам накрыл чуть в стороне, подальше от основной залы, в уютном уголке, будто давая возможность спокойно поужинать без лишних глаз. Алёнка, не теряя времени, с таким искренним, волчьим аппетитом навела порядок в двух солидных порциях шашлыка, что я уже было решил — всё, беременная душа насытилась, можно спокойно ехать домой.

Но нет.

— Дём… — сказала она, облизывая пальцы и глядя на меня большими, почти виноватыми глазами. — А можно… ещё немного? Только чтобы с собой? На завтра… Ну, или на сегодня, если ночью захочется…

Она заказала с собой так щедро и с таким энтузиазмом, перечисляя желаемое, что Гурам, кажется, был готов отдать ей не только половину кухни, но и собственного забитого барашка в придачу. Он лишь радостно кивал, бормоча что-то на родном языке, и исчезал на кухне, чтобы вернуться с новыми коробочками.

А теперь эти заветные коробочки с шашлыком прятались в маленьком холодильнике в моём кабинете, напоминая о вчерашнем спокойном и сытном вечере. Тихий анклав нормальности посреди хаоса.

А сам хаос, тем временем, в виде стопки бумаг, ждал меня на столе. Я откинулся в кресле, закинув ноги на край стола, и с мрачным видом разглядывал свежую подборку жалоб от пациентов. Каждая из них была шедевром человеческой глупости и оторванности от реальности, достойным отдельной номинации «За вклад в выгорание медицинского персонала».

Вот одна гражданка подробно, с элементами драматургии, расписывала, что наша больничная кровать «излишне мягкая» и она «категорически не может на ней спать», а ещё её, видите ли, беспокоит соседка, которая «храпит, как перегруженный трактор „Беларус“». Рядом лежала жалоба от её визави — мужчины из палаты напротив, который, напротив, возмущался, что кровать «слишком жёсткая, словно скамья для допросов, невозможно выспаться».

И самое забавное — кровати в отделении все абсолютно одинаковые, стандартные, меняли их во всем отделении ровно год назад. Всё по ГОСТу, разумеется. Это не «Ритц-Карлтон», чёрт возьми, но спать вполне можно. Особенно когда тебе только что вырезали полжелудка или зашили перфорацию. Казалось бы, не до фен-шуя.

Но истинной вершиной этого ледяного айсберга клинического идиотизма стала дама, которая размашистым, с претензией на каллиграфию, почерком уверяла, что наши стандартные голубые стены — цвет спокойствия и стерильности! — «не способствуют её выздоровлению» и «угнетают психику». И в качестве альтернативы предлагала рассмотреть «лавандовый или персиковый» цвет — якобы это «благотворно влияет на ауру и ускоряет выздоровление на клеточном уровне».

Моя рука сама так и тянулась к бланку направления. И нет, не на физиотерапию или к психологу. А прямиком на четвёртый этаж, к нашим уважаемым коллегам-психиатрам. С пометкой «срочно». Иногда у меня стойкое ощущение, что наш главный профиль в неотложке — всё-таки не хирургия, а терпение. Бесконечное, сизифово, ежедневное терпение. И за него, в отличие от аппендэктомии, никто надбавки не платит.

Я швырнул стопку бумаг обратно на стол. Лавандовый… Аура… Да я ей сейчас такую ауру скальпелем поправлю, что она забудет, какого цвета были стены.

И именно в этот момент дверь кабинета с лёгким стуком распахнулась, и внутрь ввалился Тёма — с торжествующим видом и тарелкой, на которой возвышался внушительный кусок торта, щедро политый шоколадным кремом.

— Дёма, я у тебя торт спрячу? — выдохнул он с порога, словно нёс не десерт, а секретные документы. — У Соколова день рождения, я самый жирный кусок себе урвал. После обеда с кофейком наверну.

Я молча кивнул в сторону холодильника, не отрывая взгляда от стопки жалоб. Он открыл дверцу, и тут же раздался его присвист:

— Ого-го… А у нас как заведующие-то питаются. Может, и мне пойти на повышение? Пускай научат, как до такого уровня жизни доходить.

— Не рекомендую трогать, — сказал я, даже не подняв головы. — Это для беременной жены. Она сегодня утром каждый кусочек пересчитала. Убьёт, если чего не досчитается.

— Понял, принял, — моментально сник Тёма и с почти религиозным благоговением аккуратно поставил тарелку с тортом на верхнюю, самую безопасную полку. — Не трогаю. Греха на душу не возьму.

— Кофе будешь? — спросил я, уже доставая из шкафа заветную пачку зёрен.

— Спрашиваешь ещё… Конечно буду, — оживился он и тут же плюхнулся в кресло напротив, развалившись с видом хозяина жизни.

Подав Артёму кружку с дымящимся эспрессо, я сел напротив.

— Что ты, Дёмушка, не весел, голову повесил? — прищурился он, делая первый глоток. — Беременные причуды начались? Гоняет за клубникой в два часа ночи?

Я коротко усмехнулся:

— Нет, с этим, слава богу, всё нормально. Мы больше по мясу. На прошлой неделе бургеры дома делал.

— Зачем сам? — тут же расхохотался Артём. — Человечество давно придумало доставку. Пара кликов — и всё привезут, горяченькое.

— Ну тебе, может, и из доставки сгодится, — отрезал я. — А у нас было, цитирую: «в покупных котлетка маленькая и сухая, я хочу сочную и желательно большую, можно две». Так что твоя доставка отдыхает, пока котлеты жарить не научатся.

Артём заржал, как конь:

— Ну да, против таких желаний не попрёшь. Значит, парня родит.

Я поднял брови:

— Тёма, ты бабка-повитуха, что ли? Дать тебе полставки в гинекологии?

— Да неее, — отмахнулся он. — Бабушка моя так говорила: если беременная мясо ест — парень будет, если сладкое — девочка. Ещё как-то по форме живота они там определяли.

— А ещё можно просто УЗИ сделать, — сухо заметил я.

— Это для слабаков, — заявил он с видом древнего оракула. — Даёшь предсказания по еде, только хардкор. Чего задумчивый-то такой? Так и не ответил.

Я вздохнул, потёр переносицу, чувствуя накатившую усталость:

— Да жалобы достали, блин. Обострение, что ли, какое-то. Всех вон на четвёртый этаж хочу отправить — пусть психиатры разбираются. То кровати им не те, то цвет стен.

— Это ещё что, — захохотал Артём, чуть не поперхнувшись кофе. — У меня вчера пациент от наркоза отошёл, и первое, что выдал: «А телевизора нет, что ли?» Я ему говорю: «Дружище, тебя, считай, с того света вытащили, поломался в хлам, весь в дренажах, а тебе — телевизор? Может, подписку на Нетфликс тебе ещё оформить?»

Я кивнул, скептически хмыкнув:

— Ага. И плитку. И чайник. И вообще, раз уж на то пошло, тогда не выписываем, пусть доживает тут с комфортом.

Тёма согласно закивал, собираясь продолжить свой саркастический отчёт, но в этот момент дверь кабинета с привычным лёгким стуком открылась, и в проёме возникла знакомая фигура.

— А я не вовремя? — раздался спокойный, ровный голос.

В дверях стоял Женька.

— Проходи, Жень, — кивнул я, отодвигая в сторону надоевшие жалобы. — Какими судьбами?

— Да по твою душу, Дём, — Женька прошёл в кабинет, его взгляд стал сосредоточенным и деловым. — Кое-что узнал.

Тёма тут же поднялся с кресла, шумно отставляя кружку.

— Ладно, братцы, у вас тут, похоже, какой-то важный разговор. А я почапал в отделение, покошмарю перед наркозом кого-нибудь. Удачи.

Он вышел, нарочито громко притворив дверь, оставив нас вдвоём. Женька молча сел напротив, положив руки на колени.

— Ну? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Когда Женька говорит «кое-что узнал» таким тоном, это редко сулит что-то хорошее.

— Слушай, Дём, тебе фамилия Маевский говорит о чём-нибудь?

Я нахмурился, перебирая в памяти список наших «доброжелателей».

— Маевский? — переспросил я. — Да, вроде, один из тех, кто бюджет по здравоохранению распределяет. Чиновник. Как это связано с Алёной?

— А вот как, — Женька посмотрел на меня прямо. — Это он на неё запрет пустил. Неформальный, разумеется. Угрожал главврачам, что если её возьмут на работу, то он им финансирование порежет. Но с вашей больницей не успел ну или был послан с его бредовым запретом.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Гнев, старый и знакомый, начал медленно закипать где-то глубоко.

— Она ему в суп, что ли, наплевала? — сквозь зубы процедил я. — Где она и где он? Какой, к чёрту, смысл ей мешать?

Женька пожал плечами, его лицо оставалось невозмутимым.

— У него сын с ней учился. Алёну взяли в ординатуру к Семёнову, а его — нет. Вот папаша и решил отомстить. По-тихому, исподтишка.

Я с силой упёрся ладонями в стол.

— Чёрт! — вырвалось у меня. Я представил её глаза в те месяцы отчаяния, все её попытки устроиться на работу, все вежливые отказы... И всё из-за чьего-то больного самолюбия. — Он сам об этом рассказал?

— Ну, почти, — Женька усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Мы там одного перца раскрутили на откровенный разговор. Ему за взятки пятнашка светит, вот он и разоткровенничался, стараясь смягчить свою участь. Сейчас самого Маевского разрабатываем. Тихо, чтобы не спугнуть.

Я медленно выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Информация была как удар под дых.

— И, Дём... по поводу того сообщения ты прислал, про... изнасилование. Ноги, похоже, растут из этой же семейки. Информация пока не подтвержденная, но я нашел пару ниточек, пообщался с парой человек... В общем, отпрыск Маевского очень не любит, когда ему отказывают девушки, и старается брать своё любыми способами. Конечно, никто не заявляет, потому что, судя по всему, папаша его мощно прикрывает. И даже если это подтвердится... Сам понимаешь, нечего не доказать. Нечего не зафиксировано.

Слова Женьки повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как больничный запах хлорки. Комната, только что наполненная его голосом, вдруг оглохла. Я не слышал гула системы вентиляции, не слышал отдалённых шагов по коридору. Слышал только оглушительный рёв крови в висках и ровный, безжалостный тон Женьки, выносивший приговор.

«Очень не любит, когда ему отказывают».

«Папаша его мощно прикрывает».

Вот оно. Корень всего. Мелкое, гнилое самолюбие чиновника, которое сначала пыталось сломало ей карьеру, а теперь, возможно, оказалось причиной той, старой, незаживающей раны. Всё было так... банально. Так мерзко и банально. Не злой рок, не трагическое стечение обстоятельств. Просто чья-то патологическая испорченность и уверенность, что всё можно купить или задавить.

Я не помнил, как разжал кулаки. Ладони болели от того, что ногти впивались в кожу. Я смотрел на стол, на эту дурацкую стопку жалоб на кровати и цвет стен, и всё это казалось теперь таким нелепым, таким детским лепетом на фоне той чудовищной правды, что только что обрушилась на меня.

— Сам понимаешь, нечего не доказать, — повторил Женька, и в его голосе впервые прозвучала не профессиональная отстранённость, а усталая горечь. Горькая констатация факта. Правосудие здесь было бессильно.

Я кивнул. Медленно. Потому что говорить я не мог. Потому что единственное, что рвалось из груди, был немой, яростный рёв.

Да. Я всё понимал. Понимал, что закон здесь бессилен. Понимал, что следов нет. Понимал, что это навсегда останется просто... догадкой. Тенью, которая, возможно, навсегда легла на мою жену.

Но я тоже кое-что понимал. Я понимал, что теперь у меня есть имя. И фамилия. И я прекрасно знал, что справедливость бывает разной. И если одна её дверь захлопнулась навсегда, то другая... другая только что открылась.

Я поднял на Женьку взгляд. И по тому, как он чуть откинулся назад, понял — всё, что бушевало у меня внутри, было написано у меня на лице.

— Спасибо, Жень, — голос мой прозвучал тихо, хрипло и абсолютно чуждо. — Я... я понял.

— Если ещё что узнаю — наберу или заеду, — добавил Женька, поднимаясь. Он снова стал тем самым другом, каким вошёл в кабинет. — Кстати, поздравляю... будущий папаша. И куда это вы так торопитесь? Ладно, давай, я пошёл службу служить. На связи.

Он вышел так же тихо, как и появился, оставив меня наедине с тяжёлыми мыслями. Я остался сидеть за столом, переваривая услышанное.

Впрочем, переваривать информацию пришлось недолго. Потому что у меня на сегодня был запланирован ещё один стратегически важный визит. Я глянул на часы, отложил папку с жалобами и встал. Пора. Пора ехать к Демидову.

Его, к слову, долго искать не пришлось. Только я вышел из машины, как сразу заметил его у входа в перинатальный центр, пускающим круги из дыма от сигареты. Жара на улице стояла просто невыносимая, воздух плавился, и от асфальта тянуло горячей пылью.

— О-о-о, — произнёс он, заметив меня, и лениво вытер со лба пот. — Кто к нам в такую духоту пожаловал! Здорово, Дёма. Какими судьбами занесло? Переквалифицироваться из мясников в акушеры решил?

— Привет, Саня, — кивнул я, подходя. В тени от здания было ненамного прохладнее. — Да нет, я к тебе, так сказать, как к врачу. Да и отделение твоё хочу посмотреть.

Демидов прищурился, оценивающе глядя на меня, будто пытаясь поставить предварительный диагноз.

— Откуда такое внезапное любопытство к нашим родильным заботам? — поинтересовался он с лёгкой ухмылкой. — Рожать что ли собрался?

— Да-да, именно, проницательный ты мой, — парировал я с абсолютно каменным лицом.

Саня фыркнул и хлопнул меня по плечу, отчего по спине разлилось горячее пятно.

— Ладно, шутник. Пошли внутрь, хоть под кондиционером постоим. Покажу своё хозяйство. Заодно и расскажешь, что по чём на самом деле.

Мы прошли внутрь. Резкий контраст — из летнего пекла в прохладный, светлый холл, больше похожий на хорошую гостиницу, чем на медицинское учреждение. Всё отделение меня, конечно, не интересовало. Я был здесь с конкретной, приземлённой миссией. Мы сразу двинули в блок платных палат по системе «всё включено».

И тут я позволил себе мысленно присвистнуть. Саша распахнул дверь одной из палат, и я увидел не больничную комнату, а скорее номер в хорошем отеле: светлые стены, мягкое освещение, огромная кровать, собственная ванная комната, и даже те самые разноцветные мячики для гимнастики стояли в углу.

— Вот, смотри, — Демидов обвёл рукой пространство. — Стараемся идти в ногу со временем. Потому что народ теперь грамотный, запросы другие. Рожают кто во что горазд: и в воду, и сидя, и стоя… Всё для комфорта и по желанию клиента.

Заодно я заглянул в отделение новорожденных и в реанимацию. Ну, так, на всякий случай. На автопилоте отмечал чистоту, расстановку аппаратуры, работу персонала.

— Ну что? — Демидов наблюдал за моей профессиональной оценкой, читая её по моему лицу. — Подходит? Соответствуем твоим завышенным стандартам?

После экскурсии мы пошли к нему в кабинет. Сев за стол, Демидов развалился в кресле.

— Ну, рассказывай.

Я достал ему заранее приготовленную папку с Алёниной картой и всеми анализами. Он внимательно изучал её несколько минут, перелистывая страницы, сверяя цифры.

— Ну, хорошая беременность, Ярцев, — наконец заключил он, откладывая папку. — Я бы даже сказал, идеальная. Показатели ровные, развитие по сроку. Вес, правда, немного не дотягивает до среднестатистического.

— Она и до беременности была худенькой, — парировал я мгновенно. — Конституция такая. Никогда пухленькой не была.

Саня поднял на меня глаза, откинулся в кресле и сложил руки на животе.

— Так. Ты хочешь, чтобы у нас рожала?

— Хочу, — кивнул я без колебаний. — И чтобы роды ты принимал. Лично. И ведение беременности тоже к вам хочу перевести.

— Так вроде Платова ведёт? — удивился Демидов. — Или ты ей не доверяешь?

— Платова — крутой врач, — честно сказал я. — У меня к ней претензий нет. Но согласись, что ваш центр — это другой уровень по сравнению с районной консультацией.

Саша кивнул.

— Тут я с тобой согласен. Ладно. Давай тогда контракт заключим с центром, и погнали, как говорится.

— Вот это я и хотел от тебя услышать, — я почувствовал, как камень спал с души. И, чтобы снять оставшееся напряжение, добавил: — Ты-то, кстати, не женился ещё, вечный холостяк?

В ответ Саня молча взял со стола рамку и повернул её ко мне лицом. На фото он был в парадном костюме, а рядом — девушка в белом платье. И лицо у неё было до боли знакомым. Спустя пару секунд до меня дошло.

— Погоди… Это же Василиса? — удивился я. — Вы же вроде расстались. Я слышал, её родители замуж выдали за сына губернатора.

Он мрачно выдавил:

— Ага. Была замужем. Пока её не привезли ко мне на пятнадцатой неделе беременности с диким кровотечением. После того как этот ублюдок избил её.

Я просто охренел от услышанного и даже выругался вслух, не сдержавшись.

— Ага, — беззлобно констатировал Демидов. — Я примерно так же выражался, когда её с того света вытаскивал. Плод погиб сразу. А за неё я бился до последнего. Она у меня после этого ещё неделю в коме пролежала.

Он помолчал, глядя в окно, его лицо стало жёстким.

— Помог ей развод оформить, там ещё её родители чудили на всю катушку. Сейчас пытаемся забеременеть, делаю всё, что могу…, пробуем разные варианты.

И, помолчав ещё немного, он отряхнулся, словно сбрасывая с себя тяжёлые воспоминания.

— Ладно, давай не будем о плохом. Привози свою Алёну, посмотрим в лучшем виде.

Я только кивнул, слов найти не было. А в голове, остро и ясно, проскользнула мысль: почему такие хрупкие девушки, как Алена… как Василиса… должны проходить через ад, чтобы просто стать счастливыми?