Глава 25. Алёна

Мы приближались к экватору беременности. Вроде бы вот только я узнала, что беременна, вот это первое УЗИ, тот самый волшебный стук маленького сердечка... А прошло, казалось бы, совсем ничего, а мы уже вполне серьёзно обсуждаем варианты имени, какую мебель купить в детскую и какая коляска лучше поместится в багажник машины.

Я всё ещё продолжала работать, хоть и не так рьяно, как раньше. Всё-таки моё новое состояние давало о себе знать. Три-четыре операции подряд, как, бывало, раньше я уже не тянула. Тело отказывалось, упрямо и категорично. Теперь мне обязательно нужен был перерыв хотя бы на полчаса: просто посидеть в ординаторской, вытянуть ноги, глубоко вдохнуть и дождаться, пока спина перестанет ныть, а ноги — гудеть, как высоковольтные провода. Хотя, если по-честному, поправилась я совсем немного, но животик казался мне уже огромным, неудобным и очень заметным.

Во всяком случае, мне так казалось.

Почти каждый день, между обходами и консультациями, я отлёживалась у Дёмы в кабинете. Его диван стал моим личным спасением — единственное место в этой каменной больничной крепости, где можно было вытянуться во весь рост, забыть о работе хотя бы на двадцать минут и просто слушать. Слушать, как где-то за стеной идёт обычная, шумная, не зависшая от моих гормонов жизнь: кто-то стучит клавишами, печатая отчёт, кто-то горячо спорит в ординаторской о методах лечения, где-то вдалеке назойливо звонит телефон.

Рядом, на тумбочке, всегда стояла плетёная корзинка, доверху наполненная фруктами — хрустящие яблоки, тёмный виноград, иногда нежные груши и мохнатые киви. Дёма покупал их с какой-то почти священной, воинской регулярностью: казалось, что если в корзине не окажется хотя бы трёх сортов яблок, то случится катастрофа вселенского масштаба.

— Вдруг ты захочешь зелёное, кислое, а я купил только красные и сладкие, — ворчал он, заглядывая в мой ланч-бокс в обеденный перерыв. — Нельзя пропускать сигналы.

Я только смеялась в ответ, откусывая очередную дольку. Честно говоря, в последнее время я смеялась намного чаще и легче — наверное, наконец-то сказывалось то самое «беременное счастье», о котором с таким умилением любят писать в книжках для будущих мам. И глядя на Демьяна, на его неуёмную, почти комичную заботу, хотелось верить, что и дальше всё в нашей жизни будет так же спокойно и надёжно.

А ещё мы теперь наблюдались в перинатальном центре. Я, конечно, упиралась изо всех сил поначалу. Мне казалось, что Анна Викторовна меня бросает, предаёт мое доверие, и я останусь одна среди незнакомых холодных стен.

Но она и Демьян в два голоса твердили, что это самый лучший вариант.

— Алёна, родная, я тебя до финиша доведу, но рожать-то тебе всё равно пришлось бы с другим доктором, в другом месте, — убеждала она, глядя на меня своими мудрыми, спокойными глазами. — А Демидов — лучший специалист в городе. Он ведёт самые сложные случаи. Для тебя, для малыша — это идеальный вариант.

Поэтому я сдалась и, скрепя сердцем, пошла на приём к новому врачу — познакомиться.

И знаете, я никогда не видела таких огромных акушеров-гинекологов. Александр Сергеевич и Демьян были плюс-минус одной комплекции. Высокие, широкоплечие, с такими огромными, сильными руками, которые, казалось, созданы для того, чтобы держать скальпель, а не… ну, вы понимаете. Интересно, их в универ в то время как-то специально отбирали? Почему все, кого я встречала из однокурсников Демьяна, такие исполины? Или это я просто такая маленькая, что все вокруг кажутся великанами?

Сначала мне было жутко страшно. Мужчина-гинеколог. Для меня, которая привыкла к нежным и точным рукам Анны Викторовны, это был настоящий фильм ужасов. Я сидела в его кабинете, сжимая влажные ладони, и была готова расплакаться и просто убежать.

Но Демидов так лучезарно улыбался — открыто, по-дружески — и так мягко объяснял, что в этом кабинете он — существо абсолютно бесполое, просто врач, и бояться мне абсолютно нечего, что я постепенно сдалась. Осмотр он провёл нежнее даже, чем любая женщина-врач, предупреждая о каждом своём движении, и ещё и помог в конце слезть мне с кресла. Казалось бы, простой человеческий жест, но он так много значил. Это было не просто «всё, свободна», а молчаливое «я понимаю, вам было непросто, и я здесь, чтобы помочь».

Как только я оделась и сделала шаг от кресла, Демьян, который сидел тут же, в кабинете, и молча наблюдал, тут же подошёл и обнял меня за плечи, притянув к себе.

— Ну вот, — тихо прошептал он мне на ухо, чтобы не слышал Демидов, собирающий инструменты. — А ты боялась. Я ведь знаю, кому тебя можно доверить.

Я прижалась щекой к его груди, слушая знакомый, ровный стук его сердца, и выдохнула последнее напряжение. Да, он знал. И теперь я это тоже знала.

В двадцать недель нас ждал второй скрининг. УЗИ Демидов делал лично — не знаю, ко всем ли он так относится, или это мы тут «голубая кровь и белая кость» по особому протоколу Демьяна.

Я просто лежала на кушетке и, затаив дыхание, смотрела не на экран, а на лицо Александра Сергеевича, пока он водил холодным датчиком по моему животу, покрытому гелем. Я ловила каждую морщинку, каждое движение его бровей, пытаясь прочесть вердикт раньше времени. Демьяна, кстати, к монитору он не пустил, жестом веля оставаться на месте.

— Так-с, — бормотал Демидов, щурясь на экран. — Проверим комплектацию, так сказать... Две ручки... Две ножки... Пальчики на месте, считаю... Один, два, три... четыре... пять. И здесь то же самое. Хорошее четырёхкамерное сердце, стучит ровненько... Диафрагма цела... Почки на месте, лоханки не расширены...

Он сделал паузу, и я почувствовала, как всё внутри сжалось в тугой комок.

— Пол вам говорить? Или на бумажку и в конверт? Может, тортик закажете особенный или хлопушку рванете?

Демьян, стоявший у изголовья и сжимавший мою руку, фыркнул:

— Мы староверы, Сань. Поэтому нам — словами.

Демидов широко улыбнулся, его лицо озарилось той самой лучезарной улыбкой, которая уже раз меня спасла.

— Мальчик у вас. — И, повернув монитор к нам, добавил: — Смотрите, палец вон сосёт задумчиво. Наверное, о будущем размышляет.

И тут из моих глаз сами собой сбежали несколько тёплых, солёных слезинок. Они потекли по вискам и исчезли в волосах. Я даже не сразу поняла, почему плачу.

Демьян тут же присел рядом на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной, и большим пальцем осторожно стёр мокрые дорожки.

— Ты чего? — тихо спросил он, заглядывая мне в глаза. — Девочку хотела?

Я замотала головой, пытаясь сглотнуть ком в горле.

— Нет... просто... — я сама не могла объяснить этот внезапный прилив чувств.

— Просто стала ранимой, — мягко заключил за меня Демидов, откладывая датчик. — Это нормально, Алёна, гормоны. Поэтому хочется поплакать — поплачь, не стесняйся.

Повернувшись, он вытащил пару салфеток и аккуратно начал вытирать гель с моего живота, попутно инструктируя:

— И ещё... Алён, если начинает болеть спина — не геройствуем, а надеваем бандаж. Нечего постыдного в этом нет. Разгружаем спину, малыш растёт и сейчас активно начнёт щёки наедать, а значит — тяжелеть. Так же сразу можете купить подушку специальную, чтобы спать было удобнее.

Закончив, он выбросил салфетки и обернулся к нам, и его лицо снова озарилось той самой доброй улыбкой.

— А так... в целом, ребят, всё идёт как надо. Плацента на месте, кровотоки хорошие. Поэтому отпускаю вас — растите дальше. Через две недельки увидимся. И, Дём... — он перевёл взгляд на мужа, — если что, сам знаешь, звони. В любое время дня и ночи.

Демьян кивнул, крепко сжал его плечо в знак благодарности, а потом помог мне подняться. И мы покинули кабинет, оставив за дверью того, кто был не просто блестящим специалистом, а ещё и настоящим, живым человеком, готовым быть рядом в любое время дня и ночи.

Покупками мы занялись плотно в выходные. У Демьяна был составлен целый маршрут, утверждённый, я уверена, в том самом секретном файле на его рабочем столе. И первой остановкой в этом маршруте стал строительный магазин. Нужно было выбрать обои в будущую детскую комнату, которая пока представляла собой просто коробку с белыми, безликими стенами.

Когда мы уже подходили к отделу с обоями, я чуть притормозила, взяла Демьяна за руку и повернулась к нему.

— Дём... — начала я, глядя на бесконечные, яркие стеллажи с рулонами. — Давай без этих... гендерных привязок?

Он остановился, его внимательные карие глаза с любопытством уставились на меня, выискивая причину моей неуверенности.

— Почему? Что случилось?—спросил он без тени упрёка, а с искренним желанием понять.

— Всё хорошо, — улыбнулась я, пожимая его руку. — Просто не хочу этих стереотипов. Если мальчик — то всё синее, и обязательно чтобы машинки, мячики, самолётики. Ему ведь первые несколько лет будет абсолютно всё равно, какие обои у него в комнате. Главное, чтобы он был сытый, с сухой попкой и мама с папой рядом.

Демьян на секунду задумался, а потом его лицо озарила та самая, редкая и такая дорогая мне, мягкая улыбка. Он потянулся и нежно смахнул прядь волос с моего лица.

— Разумно, — заключил он своим ровным, уверенным голосом. — Ладно, маленькая моя. Пойдём посмотрим, что у них тут есть. Без машинок и розовых пони.

На выбор обоев у нас ушло около часа. Мы прикидывали, как будет смотреться тот или иной оттенок при разном освещении, подносили образцы друг к другу. Для успокоения совести всё же прошлись по отделу с детскими обоями. Всё было таким... ярким, кричащим. От этих бесконечно повторяющихся зайчиков, машинок и радуг рябило в глазах.

— Чувствую себя в душном, дурном мультфильме, — проворчал Демьян, с выражением глубокой врачебной озабоченности откладывая рулон с невероятно улыбчивыми, почти маниакальными, уточками.

И тут мой взгляд упал на них. Совсем в другом ряду, скромные и элегантные. Нежно-бежевые, почти кремовые, обои, и на них — редкие, изящные серебряные звёздочки, которые едва уловимо переливались на свету.

— Дём, смотри, — прошептала я, проводя пальцем по прохладной, шелковистой поверхности.

Демьян перехватил у меня из рук краешек образца, внимательно изучил его, покрутил под светом лампы, чтобы звёздочки заиграли.

— Мне нравится, — констатировал он, и в его глазах я увидела одобрение. — Не кричащие, но симпатичные. Создают атмосферу. И главное — без этих чёртовых уточек.

Мы купили именно их. Выйдя из магазина с заветным рулоном, я чувствовала не просто удовлетворение от удачной покупки. Я чувствовала, что мы — команда. И наша команда только что приняла первое дизайнерское решение для своего нового участника.

А дальше мы поехали в торговый центр, потому что одежда снова становилась маленькой... То, что Демьян пару месяцев назад называл «на вырост», сейчас сидело идеально, а рожать-то ещё не скоро.

Мы действовали по тому же проверенному принципу: Демьян выбирает, я примеряю. Он снова превратился в того самого придирчивого знатока тканей и швов, только на этот раз его взгляд был мягче, а в глазах читалась та самая, сокровенная нежность, которую он берег только для меня. Попутно мы, конечно, купили ту самую подушку для беременных — огромную, похожую на гигантскую подкову.

И, конечно же, зашли в детский магазин. Просто посмотреть. На самом входе я немного под зависла на маленьких пинетках, что помещались в мою ладонь, и потеряла из поля зрения своего мужа.

Но он быстро нашёлся. Вернее, я нашла его — в отделе игрушек, у стеллажа с машинками. Я тихонько наблюдала за ним из-за угла. Он стоял, задумчиво вертя в руках модельку какого-то гоночного болида. На его лице было то самое сосредоточенное, слегка отрешённое выражение, которое обычно появлялось, когда он изучал сложный протокол лечения. Я почти наверняка знала, о чём он думал: «А как бы её незаметно купить в свою коллекцию?»

Да-да, мой суровый Демьян в тайне от меня скупал игрушки. Я нечаянно обнаружила в кладовке коробку, когда наводила там порядок. Там уже лежали несколько машинок, вертолёт на радиоуправлении, коробка с солдатиками. Всё в идеальных, нетронутых упаковках. Видимо, где-то в глубине души он всегда надеялся, что будет сын, и потихоньку скупал для него всё это... Или для себя. Кто знает.

Мальчики такие мальчики... Даже если им тридцать шесть лет, и они управляют целым отделением в больнице.

Я тихо улыбнулась и так же тихо отошла, чтобы не мешать ему в этом важном, чисто мужском деле. Пусть помечтает.

За выходные Дёма поклеил обои. Сам. Меня, конечно, к этому ответственному процессу не подпустил, хотя я искренне хотела помочь, хоть полоску какую-нибудь.

В итоге меня просто выставили из комнаты, вручили в одну руку пульт от телевизора, в другую — тарелку с тонко порезанными яблоками, и мягко, но неумолимо выпроводили в гостиную.

— Но я тоже хочу помочь! — попыталась я возразить, выглядывая из-за дверного косяка.

Демьян выдыхал, откладывал валик и, подойдя, спокойно говорил, кладя свою большую, тёплую ладонь мне на животик:

— Алён... малышка... Вот твоя главная задача на сегодня. Он сейчас в твоём приоритете. Я справлюсь всего за пару часов, посмотри фильм какой-нибудь, погрызи яблоки. Всяко полезнее, чем дышать клеем и тянуться куда не надо.

Спорить с такой железной, но любящей логикой не имело никакого смысла, и я сдалась, потерпев фиаско. Правда, периодически я всё же подглядывала из гостиной, как он, сосредоточенный и ловкий, с почти хирургической точностью стыковал листы обоев со звёздочками, не оставляя ни единого зазора.

И знаете? Наблюдать за ним со стороны, за этим большим, сильным мужчиной, который так старательно создаёт уют для нашего крохи, было, наверное, даже лучше, чем клеить самой. Это было своё особое, тихое участие.

Но сегодня с утра меня что-то беспокоило. Не могла понять, что именно — всё шло, как обычно: проснулись, позавтракали, поехали на работу. Обход, пара небольших операций. Но внутри что-то зудело, какое-то нехорошее предчувствие, словно надо мной сгущались тучи. А может быть, жара так изматывала — последние несколько дней термометры показывали под сорок, и душный воздух словно пропитался тревогой.

Я сидела в кабинете Демьяна и пыталась сосредоточиться на выборе кроватки. Но стоило открыть сайт первого же магазина, как на меня обрушилось настоящее кроваточное безумие: круглые, овальные, прямоугольные, с ящиками и без, маятники, с подсветкой, с авто укачиванием, даже с голосовым помощником.

Я читала описания и не могла поверить своим глазам: встроенная «Алиса», ночная подсветка, маятниковый механизм «трёх фаз сна», анатомический матрас… А цены — как будто к кроватке в комплект дают мини-няню с дипломом МГУ.

Я тихо застонала, уткнувшись лбом в прохладный экран планшета.

— Что случилось? — Дёма, сидевший за своими отчётами, сразу отвлёкся, подошёл ко мне и заглянул в экран через плечо.

Я безнадёжно покачала головой и повернула к нему планшет:

— Можно просто кроватку? Самую обычную, чтобы спал ребёнок, а не космонавт перед вылетом на Марс? Зачем там Алиса? Она что, будет включать подкасты, рассказывать прогноз погоды или петь колыбельные на заказ?

Демьян рассмеялся, сел рядом на диван и аккуратно обнял меня за плечи:

— А что, прикольно. Представь — ребёнок с пелёнок слушает «лекции по латыни». Будет самым эрудированным младенцем в песочнице.

Я невольно улыбнулась, зарылась носом ему в плечо, вдыхая знакомый, успокаивающий запах:

— Ага. И потом этой латынью всех в садике напугает. Или начнёт воспитывать воспитательницу, цитируя Гиппократа.

Он чуть сильнее прижал меня к себе, погладил по волосам, и на несколько секунд в кабинете воцарилась полная, безмятежная идиллия.

Идиллия, которую в следующий миг разорвал в клочья шум из коридора — то ли кто-то кричал, то ли кого-то звали. За закрытой дверью было не разобрать слов, но тон был явно не дружелюбный, а агрессивный, истеричный. Через пару минут в кабинет буквально влетела Надежда Ивановна, раскрасневшаяся и запыхавшаяся.

— Демьян Олегович, пройдите, умоляю, в приёмное! Там скорая пострадавшую привезла, так она нам сейчас всё отделение разнесёт! Орёт благим матом каким-то… Пашу чуть сумкой не прибила, он еле увернулся. Требует руководство, говорит, всех нас уволит!

Дёма медленно поднял бровь, его лицо выражало скорее профессиональное любопытство, чем тревогу.

— Прямо всех уволит? Интересно. Она что, из министерства здравоохранения, что ли?

— Я не знаю, кто она и откуда, — покачала головой старшая медсестра, — но у нас от её воплей пациенты скоро разбегутся. Не уследим!

Он тяжело вздохнул, встал и поправил халат.

— Пойдёмте посмотрим, что там за «увольнятор три тысячи» к нам приехал.

Перед тем как выйти, он наклонился ко мне, его губы легко коснулись моей щеки, а голос стал тихим и твёрдым:

— Сиди тут. Никуда не выходи. Если выберешь — покажешь. И ешь фрукты.

А я осталась на диване, держа в руках планшет с бесконечной лентой кроваток, и вдруг поняла, что моё утреннее беспокойство только усилилось, сжавшись в груди холодным, тяжёлым комом. Эти крики за дверью были не просто шумом. Они были тем, чего я боялась с самого утра.

Но любопытство — страшная сила. Оно всё же взяло верх — дико хотелось увидеть, что же это за «чудо» привезли, хотя подходить вплотную и соваться в эпицентр хаоса я не собиралась. Мне хватило того мальчишки-наркомана, после встречи с которым моё тело и психика приходили в себя долгие недели. Второго такого «полёта» я бы просто не пережила.

Я шла по коридору, делая вид, что просто прогуливаюсь и разминаю затекшую спину, но с каждым шагом неотвратимо приближалась к приёмному отделению. И чем ближе подходила, тем отчётливее слышала голос — резкий, визгливый, с надрывом, будто человек кричит не столько от физической боли, сколько от яростного желания перекричать весь мир.

И этот голос... он показался мне странно, до мурашек знакомым. Как будто я слышала его когда-то давно, в другой, чужой жизни, и память сейчас осторожно, но настойчиво толкала меня в сторону ответа, который я совсем не хотела знать.

Я замедлила шаг, выглянула из-за угла, прижавшись к прохладной стене, — и увидела женщину на каталке. Она орала во всю мощь своих лёгких, размахивая свободной рукой, будто готова была вырваться и уйти сама, несмотря на явную травму. И в тот самый момент, когда она повернула голову, и я смогла разглядеть её лицо, меня будто ударило током высокого напряжения. Дыхание перехватило.

Это была она. Мамина сестра. Моя тётя — Карманова Оксана Юрьевна. Та самая, что когда-то заявила, что «второго ребёнка им не нужен», и забрала всё, что осталось от моих родителей.

Я замерла, не в силах сделать вдох, а потом, едва осознавая, что делаю, тихо, как мышь, попятилась назад. Пересекаться с ней я не хотела. Никогда. Ни с ней, ни с её вечно недовольным мужем, ни с вечно ноющим сыном, ни — и это самое главное — с бабушкой, которая позволила всему этому случиться. Мы жили в одном городе, и в глубине души я всегда отдалённо понимала, что встреча рано или поздно возможна. Но то, что судьба столь цинично и жестоко подбросит её именно сюда, в это отделение — это было похоже на самую злую шутку, какую только можно придумать.

Я развернулась и, стараясь не привлекать внимания, почти побежала обратно по коридору, в спасительную тишь кабинета Демьяна. Мне отчаянно хотелось оказаться за закрытой дверью, в полной тишине, где не слышно этих душераздирающих криков, где нет едкого запаха приёмного покоя, и просто сделать вид, что этой встречи не было. Что её не существует. Что прошлое осталось там, где ему и место — далеко-далеко позади.

Стоило мне закрыть за собой дверь кабинета, как на меня, словно снежная лавина, обрушились воспоминания. Те самые, которые я годами держала под семью замками, не смея даже краем сознания к ним прикоснуться. Особенно одно — самое горькое и самое последнее.

Мне двенадцать лет.

Тот самый день, который навсегда разделил жизнь на «до» и «после». Семейный ужин у бабушки, который, как и многие другие, закончился скандалом. Всё началось с невинной, казалось бы, вещи: мама, ничего не подозревая, случайно обмолвилась, что в июне мы летим в отпуск на море. Казалось бы, радостная новость, но именно она стала той спичкой, что подожгла пороховую бочку тёти Оксаны.

Она всегда была всем недовольна, а крик — её естественная среда обитания, словно она в нём и дышала. И вот, услышав про отпуск, она тут же набросилась:

— Мы тоже хотим. Возьмите и на нас путёвки, но только хорошие. Я в каком-то захудалом отеле жить не буду. И Владюше морской воздух полезен. Да и твоей девчонке будет веселее.

Я уже тогда знала, что веселее не будет. Мы с её Владиком были словно из разных галактик. Он был мерзкий, избалованный, вечно пакостил и ябедничал, но для бабушки и тёти — самый лучший, самый умный, самый-самый. В этой семье любовь распределялась по какому-то своему, кривому принципу: младшую дочь, Оксану, бабушка боготворила, и, соответственно, её сына. А нас с мамой... нас любили как-то с оглядкой, словно мы были обузой, неизбежной формальностью.

Мама в просьбе отказала, мягко, но твёрдо, и отец её поддержал:

— Оксана, ты представляешь, какая это сумма? Ещё плюс три человека. Мы ведь не миллионеры, чтобы вот так все оплачивать.

Тётя только фыркнула, её лицо исказилось в знакомой гримасе презрения:

— Ой, да ладно вам тут прибедняться! Каждый по фирме имеете, ещё и жалуетесь. Трёшку новую купили, обставили, Таньке машину купил, себе. А на родную семью отпуск зажали. Эгоисты.

Бабушка тут же, как всегда, подключилась, её голос стал визгливым и укоризненным:

— Саша, Таня, ну что вы, правда. Это же копейки. Мы же семья. Неужели жалко?

Я сидела, прижавшись к маминому плечу, и молчала, глотая слёзы. Уже тогда я понимала, что деньги с неба не падают, что дорогие покупки — это не удача, а бесконечные, выматывающие часы работы. Мама вела бухгалтерию для десятков клиентов, и к её «фирме» — маленькому офису с двумя сотрудниками — обращались за помощью многие. Отец занимался ремонтом автомобилей, открыл небольшую автомастерскую и часто сам, до глубокой ночи, стоял у подъёмника, весь в машинном масле. Им ничего просто так в руки не доставалось. Каждая вещь в нашей квартире была оплачена их потом, их усталостью, их отказом от чего-то другого. Но тётя с бабушкой всегда видели иначе — будто всё в нашей жизни давалось легко, само собой, и потому — несправедливо.

Тот вечер, как и многие до него, закончился криками, унизительными упрёками, резкими словами, после которых мы, не прощаясь, молча собрались и уехали. Мама была бледная, папа сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели.

Именно в тот вечер мы разбились. Зимняя дорога, гололёд, тот самый злополучный поворот… Мамин испуганный, обрывающийся крик: «Саша, осторожно!» — и всё… Абсолютная, всепоглощающая пустота.

И теперь эта женщина, чья жадность и зависть стали роковым фоном того вечера, лежала здесь, в моём отделении. И её крик, тот самый, что я слышала тогда, теперь оглушал меня здесь, в моём настоящем, угрожая разрушить то хрупкое счастье, которое я с таким трудом построила.