Эпилог
Я смотрела на лицо своего сына и до сих пор не могла поверить. Я — мама. Мама этого сладкого, сопящего комочка уже целых два месяца. Матвей спал, сжав мой палец своей маленькой, но такой цепкой ручкой. Иногда просыпаюсь по утрам и ловлю себя на мысли: а вдруг это сон? Но потом он кряхтит, ищет грудь, или Демьян переворачивается, обнимая нас обоих спросонья — и мир встаёт на свои, новые, прочные рельсы.
Матвей оказался философом. Его требования к вселенной были аскетичны и понятны: еда, сухость и периодически — папины крепкие руки под попу, чтобы было выше видно. На всё остальное он взирал со стоическим спокойствием, хорошо ел и спал, за что мы мысленно возводили ему памятник при жизни.
Из роддома нас выписали на третий день. Встречала, кажется, вся семья Ярцевых, превратив холл в филиал ботанического сада и праздничного агентства. Родители Демьяна, Олег Андреевич, пытавшийся сохранять деловую строгость, но то и дело украдкой щупавший через конверт крошечную пятку. И Ольга Николаевна... Она обняла меня так, как умеют обнимать только мамы. Тепло, сильно, забирая в себя всю остаточную дрожь и боль. В тот момент она была не только свекровью. Она была мамой. Той, чьё присутствие больше не было мечтой, а стало простым, незыблемым фактом моей новой жизни.
А ещё был Артём, притащивший плюшевого медведя размером с холодильник. «Мужчина должен расти с достойным калибром игрушек!» — заявил он на весь холл, вызывая смех и слёзы умиления одновременно. Этот медведь теперь восседает в углу детской, немой и пушистый страж новой эпохи.
Конечно, первые недели были не философскими, а адскими. Пока устанавливался режим, лактация, пока тело ныло и заживало — это был квест на выживание в четырёх стенах собственной квартиры. И тут мой циник, мой «бог неотложки», превратился в нечто большее. Он вставал по ночам раньше меня, поднося уже проснувшегося Матвея. Ловко менял подгузники с видом эксперта, ворча на их «не эргономичные застёжки». Купал сына в большой ванне, напевая под нос бравурные марши, от которых малыш затихал, заворожённый. Он уходил с ним на долгие прогулки — «на свидание мужчин», — оставляя мне священное право на душ длиннее трёх минут и сон, не прерываемый каждые два часа.
Если бы не он, я бы точно сошла с ума от усталости и гормонального цунами. Но Демьян стал тем самым шлюзом, который принял на себя первую, самую яростную волну нового быта. Не героем — просто стеной. Самой надёжной из возможных.
По выходным с внуком нянчились бабушка и дедушка. Они с радостью играли с ним, отпуская нас просто побыть вдвоем. Впервые в жизни видела, как строгий руководитель больницы плясал с погремушкой, чтобы развеселить маленького человека.
А этот маленький человек и правда оказался маленькой копией Дёмы. Такие же тёмные волосики, такой же цепкий, изучающий взгляд. А когда он просыпался и был чем-то недоволен, то хмурил свои крошечные бровки точь-в-точь как отец, когда тот вчитывается в сложную историю болезни.
За ними было забавно наблюдать, особенно когда Матвей засыпал на груди у Демьяна — такой маленький человечек на груди большого, два богатыря, один в миниатюре. И глядя на них, я думала: да, это было страшно. До мурашек, до тошноты, до желания исчезнуть. Да, это было больно. Так, что казалось, тело не выдержит и разорвётся на части. Но это того стоило. Каждой секунды. Каждого крика, каждой слезы. Потому что по ту сторону этой боли лежало это — тихое посапывание на папиной груди, доверчивое и абсолютное. И, глядя на них, я вдруг чётко поняла: да. Через пару лет. Несмотря ни на что. Для них — для этой картины — я готова пройти через всё снова.
Материнство полностью выбило меня из реальности, подменив её своей, особой вселенной, где правят балом срыгивания и первые улыбки. И только случайно услышанные новости по телевизору ненадолго пробили брешь в этом сладком коконе.
Я как раз кормила Матвея, когда ведущая новостей рассказывала об уголовном деле в отношении одного из чиновников минздрава. Я услышала знакомую фамилию — Маевский. Оказывается, по уже имеющемуся делу вскрылись новые факты хищения средств из бюджета здравоохранения в особо крупных размерах. Чиновник уже был уволен, сейчас правоохранители ищут новые факты коррупции. Так, из обрывочной фразы диктора, я и узнала, что тот, кто когда-то пытался сломать мою жизнь, теперь сам оказался в западне.
О своих родственниках я тоже ничего не слышала. После того разговора у нас в квартире они больше не появлялись. Только один раз, гуляя в парке с коляской, вдали увидела Зинаиду Альбертовну. Выглядела она не очень, пропал лоск, она даже как-то постарела. Но ко мне не подошла. А я… я просто пошла дальше.
Так же состоялся суд над тем парнем-наркоманом, что напал на меня в отделении. Сразу после Нового года состоялось заседание, на котором я по понятным причинам не присутствовала. Но зато ходил Демьян. Десять лет колонии, так же обязали возместить весь ущерб отделению и даже какую-то символическую выплату мне — за моральный ущерб. Выходило, все, кто пытался причинить нам зло, так или иначе понесли наказание.
А пока я просто наблюдала, как Дёма возится с сыном. Ходит с ним по комнате, что-то рассказывая своим низким, спокойным голосом, или просто показывает ему падающие за окном снежинки. Всё это было так мило, так нежно. Дёма стал прекрасным отцом. Терпеливым, сильным и бесконечно нежным.
А ведь ещё какой-то год назад всего этого у меня не было. Даже просто помечтать о таком будущем было страшно. А придя работать в 17-ю больницу, я даже и не подозревала, что встречу там самого главного и любимого человека в своей жизни. Что этот огромный, вечно всем недовольный и кричащий на ординаторов мужчина окажется таким любящим, преданным и… своим.
И уж тем более не могла представить, что всё у нас с ним закрутится так стремительно. Что за один год мы проживём с ним сразу несколько лет — со всеми их испытаниями, страхами, болью и таким оглушительным, выстраданным счастьем.
Как точно однажды сказал Артём, у нас всё как в неотложке: быстро, без лишних раздумий, по жизненным показаниям.
Неотложная любовь.
И теперь, глядя на них — на мужа, осторожно показывающего нашему сыну огромный мир за окном, — я понимаю: это был единственный верный диагноз. И лучшее лечение в моей жизни.