Глава 32. Демьян
Путевку ей в санаторий. Контракт Владюше. Да они, блять, охренели в край. Совсем крышу снесло. Приперлись такие, красивые, «люблю-не-могу». Ни стыда, ни совести. Ни родины, ни флага, как говорится. Одни рты, чтобы жрать, и руки, чтобы тянуть.
«Отзывчивая женщина адрес им сказала». Аж передернуло. Я этой «отзывчивой женщине» от души, кстати, спасибо сказал. Так сказал, что она у меня заявление по собственному в кабинете отца писала, размазывая тушь по щекам. Еле слова мог разобрать сквозь всхлипы — мол, она просто хотела помочь пожилой женщине найти внучку.
Хотела помочь. Мало того, что Аленка из-за отца этого ублюдка Маевского в больницу с тонусом загремела, так эта тварь ещё и добить её решила. Выложить наш адрес, как на блюдечке. Вообще не имела права, сука, разглашать личную информацию! Ни юридического, ни морального. Одна сплошная мстительная мелочность, бросили ее бедную несчастную.
Только от одних отбился — другие нарисовались. И не просто нарисовались, а с размахом. Маевский-старший, обозлённый и все ещё уверенный в своей безнаказанности, решил, что может давить, как привык. Он устроил нам в отделении настоящий шмон апокалиптического масштаба. Неделю мы жили как в аквариуме: проверяющие ходили строем, листали истории болезней с таким видом, будто искали шифр к государственной тайне, придирались к каждой запятой в протоколах. Он метал в меня обвинения, как гранаты: «Халатность! Преднамеренное причинение вреда! Месть!» Кричал на комиссиях, что я нарочно «сломал» его сына, сводя личные счёты. Требовал моей головы на блюдечке — отстранения, суда, лишения лицензии. Пытался втянуть отца, шептался о кумовстве и покрывательстве.
И знаете, что было самым смешным? Он так и не смог внятно объяснить, за что именно, по его мнению, я должен был мстить. Не смог вытащить на свет ту самую причину. Потому что для этого пришлось бы озвучить её — ту самую, самую грязную тайну своего отродья. А это было уже слишком даже для него. Так и топтался вокруг да около, бубня что-то про «предвзятое отношение».
И всё это великолепие разбилось вдребезги о простую, скучную, идеальную документацию. Каждый протокол операции был выверен до секунды. Каждый шов, каждая доза медикаментов — обоснованы и подтверждены лабораториями и заключениями консилиумов. Каждая подпись — на месте. Моё дело по его сыну было кристально чистым. Не просто чистым — оно стало учебным пособием по работе с сочетанной травмой в условиях положительного ВИЧ-статуса. Его претензии рассыпались в прах одна за другой, как карточный домик под ветром фактов.
Комиссии за комиссией разводили руками. Ни одно заявление не нашло подтверждения. Ни единого. Даже тени сомнения. Только раздражение от напрасно потраченного времени и тихое, профессиональное презрение к тому, кто пытается списать свою родительскую боль и злобу на работу врачей, сделавших, по сути, невозможное, чтобы этот негодяй вообще остался жив.
А потом наступила самая сладкая часть. Пока Маевский-старший с пеной у рта пытался меня уничтожить, за его собственной спиной тихо и методично работал совсем другой механизм. Пока он таскал меня по проверкам, полиция и финансовая разведка завершали своё, куда более серьёзное расследование. Оказалось, чиновник, отвечающий за бюджетные миллионы в здравоохранении, сам лечился весьма творчески — откатами, взятками и тендерами для «своих». Его карточный домик был куда менее прочным, чем мои медицинские отчёты.
И ровно тогда, когда последняя комиссия вынесла вердикт «нарушений не установлено», в его шикарном кабинете появились люди в форме с совсем другими вопросами. Не про швы и протоколы. Про счета, договоры и крупные суммы. Рухнул с высокого поста быстро и бесславно.
Сынок его, к слову, из комы вышел через четыре дня после того, как попал к нам. Как я и говорил — ходить не будет. Чувствительности ниже пояса нет. Совсем. Инвалидное кресло, памперсы и горсть таблеток на всю оставшуюся жизнь — его новый удел.
Про ВИЧ он, кстати, не знал. И всё, что я смог уловить из его бессвязного потока сознания, когда он пришел в себя, — это что «это кто-то из бывших ему отомстил». Изощренная месть, ничего не скажешь. Но за такое, кстати, можно присесть на пару лет. Если, конечно, найти ту, что его так «отблагодарила».
А у Маевского-младшего были абсолютно другие проблемы. На него тоже завели дело по факту ДТП. Благо, что обошлось без погибших, но с тяжким вредом здоровью нескольким пострадавшим — это ему гарантировало срок. Так что его ждала своя, отдельная камера, если до суда, конечно, дойдет, а то съедет на теме того, что сам серьезно пострадал. Но я думаю, вряд ли. Слишком уж громкое дело.
Аленка, конечно же, ничего не знала. Ни о том, что меня чуть с должности не сняли, ни о бесконечных проверках. Матери и отцу запретил с ней разговаривать на эти темы. А из всего отделения она более-менее общалась только с Тёмой. Но ему даже говорить не пришлось — он всё сам понял. Взглянул на меня тогда утром, когда я влетел в отделение после очередной комиссии, и всё прочёл на моём лице. Просто кивнул и больше не лез.
Я же нацеплял маску на лицо, когда ездил к ней в больницу. Буквально. Прятал усталость, раздражение, злость — всё, что копилось за день. При ней я должен был быть спокойной скалой. Нерушимой.
Когда ко мне прибежала Надежда Ивановна и сказала, что Алене плохо... Чёрт. Я натурально чуть сам не родил. Сердце встало, потом провалилось куда-то в таз, а потом заколотилось с такой силой, что в глазах потемнело.
Спросите, почему не отвёл к гинекологу в нашей больнице? Да потому что они медленные. И это не совсем их профиль. А у Демидова — всё отлажено, как часы. И рукой подать — пять минут на машине от нашей больницы. Там и палата отдельная, и свой врач, который в курсе всех нюансов. Одни плюсы, в общем.
Может быть, когда-нибудь и расскажу ей, что с ними стало. Если сама, конечно, спросит. А пока... Пока пусть живёт в своём розовом мире, где самое страшное — это выбрать неправильный размер ползунков.
С её роднёй, кстати, тоже разобрался. Но уже по-тихому, и тоже без её участия.
Через пару дней после их визита они совершили тактическую ошибку, равную самоубийству. Они притащились к моему отцу. Да-да, прямо в кабинет главврача. Видимо, решили, что раз я «невоспитанный выскочка», то старшее поколение их поймёт и вразумит.
О, если бы вы видели, как орал отец. Я был готов за ним записываться — такого цветистого, витиеватого и при этом абсолютно уничтожающего потока эпитетов в адрес «беспринципных вымогателей и позорных спекулянтов на семейных чувствах» я не слышал давно. Он не повышал голоса выше своих возможностей, но каждая фраза была выточена, как хирургический инструмент, и вонзалась точно в цель. Он напомнил им, что больница — не рынок, а его семья — не лохотрон, после чего вежливо, но недвусмысленно предложил им удалиться, пока он не позвонил людям в форме.
Их самодовольные рожи, с которыми они пришли, к концу монолога напоминали грязное бельё после стирки с хлоркой — белые, сморщенные и безнадёжно испорченные. Они вышли, даже не пикнув.
Но на этом, ясное дело, всё не кончилось. Отец, стиснув зубы, сказал мне: «Разгребай.». Он не терпит, когда лезут в его больницу и, тем более, в его семью.
Пришлось снова обратиться к Жене. Мой друг-следователь за пару дней перерыл их подноготную. Оказалось, их «бизнес» был построен на песке, грязи и откровенном вранье. Магазин одежды? Скорее, контрабанда ширпотреба из Азии с липовыми бирками «made in Italy». Липовые сертификаты, уклонение от налогов — полный комплект для скромной семейной фирмочки. А «фармацевтическая» лавочка Владюши, кроме несертифицированных БАДов, отметилась ещё парой интересных для проверяющих органов схем.
Мне даже ничего делать не пришлось. Просто навёл Женю на след, а дальше закрутилась машина. Налоговая, Роспотребнадзор… Проверки посыпались на них, как из рога изобилия. Сработал принцип домино — потянули за одну ниточку, и развалился весь их карточный домик.
В общем, чета Кармановых отстала от нас по самым что ни на есть естественным причинам. Когда у тебя горят все твои жалкие фронты, не до вымогательства путёвок в санаторий. Теперь у них другие заботы — как бы самим не сесть и не остаться без штанов. Жаль, конечно, не увидеть их морды в тот момент, когда они всё осознали. Но, думаю, воображение меня не подводит.
Они исчезли. Бесследно и, надеюсь, навсегда. Как дурной сон, который перестаёшь вспоминать с рассветом.
Параллельно подбивал все бумажки в отделении. С пятого декабря ухожу в большой отпуск. Сгрёб всё, что было: и обычный отпуск, и переработки, и ещё пару недель за свой счёт. Отделение оставлю на Артёма. Он как раз в последнее время бурчал, что ему скучно, хотел поруководить — вот ему и сдам «бразды правления». Пусть почувствует всю прелесть бумажной волокиты.
ПДР у нас пятнадцатого числа. Мысленно уговариваю сына досидеть до конца, не торопиться. Сумки в роддом собраны и стоят в коридоре на самом видном месте. Коляску купили, люлька уже закреплена в машине. Одежды накупили словно на целую роту. Алёнка немного разошлась в магазине, но старалась брать хотя бы на вырост. Надеюсь, не проскочим размеры и хотя бы по разу всё наденем. Пустышки, бутылочки, погремушки — всё было вымыто, простерилизовано и разложено по полочкам.
Живот у неё уже был огромным, особенно на фоне её хрупкой фигуры. Гулять выходили уже реже, практически всё она делала сидя.
Похоже, Ярцев-младший наел там себе нормальные такие щёки. С каждым днём я всё больше ловлю себя на мысли, что смотрю на её живот не просто с трепетом, а с лёгкой опаской и огромным нетерпением. Скоро. Совсем скоро. Осталось совсем чуть-чуть.
Провожу последнюю для меня в этом году планерку. Стою, облокотившись о край стола, и смотрю на своих орлов — уставших, но внимательных.
— Ну что, дамы и господа, — начинаю я без лишних предисловий. — С завтрашнего дня обязанности заведующего отделением исполняет у нас Алешин Артём Антонович. По всем вопросам — а я знаю, их будет много — обращаетесь строго к нему.
Делаю небольшую паузу, давая информации усвоиться, и добавляю с лёгкой ухмылкой:
— Мне можете звонить только в самых редких случаях. И то, если привезут министра обороны или финансов. Все, кто ниже по должности, — сами разбирайтесь. Вас учили, вы специалисты.
В толпе слышится сдержанный смешок. Но тут поднимается Надежда Ивановна, и её лицо выражает самую искреннюю тревогу.
— Демьян Олегович, а вы нам хоть напишите пару строчек, как всё случится? Мы ведь вроде как не чужие люди.
Я смягчаюсь. Ну как ей отказать?
— Хорошо, Надежда Ивановна, — киваю я. — Фото браслетика брошу вам в общий чат. С новым гражданином. Договорились?
Она согласно кивает, видимо, успокоенная.
— На этом всё. Все свободны.
Люди начинают расходиться, а я ловлю взгляд Артёма и делаю ему едва заметный знак.
— А вы, Штирлиц, — говорю ему, когда все немного расходятся, — идите за мной. Сдам тебе все текущие дела, ключи и прочие прелести. И домой поеду. Честно говоря, устал от вас уже.
Артём лишь усмехается и направляется за мной в кабинет. Пора закругляться.
На самом деле, Алешина больше интересовала пачка моего дорогого кофе в кабинете, которую он тут же приметил хищным взглядом, но инструктаж всё-таки выслушал и дела принял. Вручил ему ключ.
— Держи, Тёма. Разделяй и властвуй. Но сам знаешь — аккуратно. Чтобы я потом не разгребал.
Артём, пряча ключ в карман, изобразил подобие серьёзности.
— Слушаюсь, босс.
А потом, обняв меня по-дружески, уже совсем другим, тёплым тоном сказал:
— Давай, Дём, удачи. Жду, когда позовёшь пяточки обмывать.
Я хлопнул его по спине.
— Договорились. Как только — так сразу. Всё, бывай.
И я вышел из кабинета, оставив его наедине с кофе, ключами и внезапно свалившейся на него властью. Пора домой.
Наступило то самое время полной боевой готовности и тотального ожидания. Состояние, знакомое, наверное, всем будущим отцам, но от этого не менее выматывающее.
Алена очень устала. Она не жаловалась, не капризничала — моя девочка вообще редко позволяла себе такие вольности. Но мне не нужны были слова. Я видел. Видел, как она по ночам ворочается, подкладывая под живот и спину все подушки, какие только были в доме. Видел, как к утру отекают её щиколотки, и она с трудом втискивала ноги в свои мягкие тапочки. Я молча садился рядом, брал её ступни в ладони и массировал, чувствуя под пальцами неприятную отечность, пока она не издавала тихий, почти стонущий вздох облегчения.
Я взял на себя все домашние обязанности: стирка, уборка, готовка. А доставка продуктов стала нашей палочкой-выручалочкой. И не потому, что я ленивая задница, — Аленка панически боялась меня куда-то отпускать. Ей казалось, что стоит мне выйти за дверь, и она обязательно начнет рожать. Я, если честно, и сам этого боялся. Потому что закон подлости — вещь неумолимая. Позвонит она мне, скажет, что началось, и все дороги города встанут в пробки. Паранойя? Возможно. Но проверять как-то не хотелось.
Тем более, что все признаки приближающихся родов, как говорится, были налицо. Животик опустился, пару раз прихватывали тренировочные схватки. Но вот как-то сын не спешил появляться на свет. Видимо, там ему было намного комфортнее, чем здесь.
Вечерами, лежа в кровати, Аленка, поглаживая животик, уговаривала его уже родиться.
— Матвей... Выходи, мы тебя ждем.
В принципе, по сроку мы укладывались, ПДР только через несколько дней. Демидов, с которым мы поддерживали связь, успокаивал своим нарочито бодрым тоном: «Ярцев, расслабься. Всё в пределах нормы, ребёнок доношен, чувствует себя отлично. Твоя задача — не сходить с ума и не заражать паникой жену». Но в голове я уже прокручивал варианты. Если через неделю не родит... Стимулировать... Не самая радужная перспектива. Я видел эти роды на практике — схватки жестче, больнее, стресс для малыша выше. Лучше уж своим ходом.
Я поймал себя на том, что анализирую ситуацию с чисто медицинской, отстранённой точки зрения. Это был мой защитный механизм. Гораздо проще думать о схватках как о физиологическом процессе, а не о том, что через это придётся пройти Аленке.
Обняв её за плечи, я притянул к себе, чувствуя, как она вся помещается у меня под мышкой, тёплая, уставшая и такая бесконечно родная.
— Всё будет хорошо, — пробормотал я, целуя её в макушку. — Он просто ждёт самого красивого рассвета, чтобы выйти под аплодисменты. Демидов ручается.
Но наш карапуз, как выяснилось, оказался пунктуальным молодым человеком. И четырнадцатого утром какое-то смутное предчувствие мне подсказывало, что рожать мы поедем именно сегодня.
Алена в который раз за неделю, с почти навязчивой тщательностью, перепроверила все наши сумки, собранные у выхода. Казалось, она не столько готовилась, сколько пыталась отвлечься. Я заметил, как она иногда замирала на полуслове или посреди движения, её лицо на секунду становилось отрешенным, а пальцы бессознательно сжимались в кулаки. Её прихватывало. По-настоящему. Но она молчала, просто чуть чаще и глубже дышала, прогоняя волну. Врач в ней уже всё понимал, но человек — отчаянно надеялся, что это ещё не оно.
И вот ближе к вечеру, когда предзакатный свет заливал гостиную, надежда лопнула. Прозвучало негромкое, но очень выразительное:
— Ой... Ой-ой-ой... Больно-то как...
И это уже ни капли не было похоже на тренировочные схватки. Алену натурально скрючило от боли, она инстинктивно согнулась, впиваясь пальцами в край дивана.
— Дём... — её голос дрогнул, но паники в нём не было. Только констатация факта, от которого захватывало дух. — Кажется, началось.
Я не забегал в панике, не рвал на себе волосы. Внутренне я конечно испугался, но годами вышколенный профессиональный режим включился сам собой. Просто сделал шаг вперёд, позволив ей опереться на меня всем весом, приняв на себя эту волну боли.
— Всё, хорошо, я тут. Схватка прошла?
Алена, всё ещё тяжело дыша, кивает, разжимая побелевшие пальцы.
— Кажется... да...
— Так, — мой голос прозвучал на удивление ровно и спокойно, будто речь шла о самом обычном деле. — Давай тихонечко пошли, оденемся. Я пока Сашу наберу. Дыши, только дыши, как учили.
Я аккуратно, но твёрдо приобнял её сзади, создав опору, и мы как в замедленной съёмке, поплелись в сторону гардеробной. Одной рукой я уже набирал номер Демидова, прижимая телефон к уху.
— Саня,— бросил я в трубку, как только он снял. — Началось. Минут через двадцать будем. Готовь тёплый приём.
Положив телефон в карман, я сосредоточился на главном — на ней. На её спине, напряжённой под моей ладонью, на её прерывистом дыхании. Всё остальное могло подождать.
Пока собирались, это душераздирающее «ой» прозвучало еще пару раз. Моя маленькая, хрупкая Аленка вцепилась в мою руку просто бульдожьей хваткой. Мне кажется, даже косточки хрустели. Каждый раз, когда схватка накатывала, ее пальцы впивались в меня, будто я был единственным якорем в этом бушующем море боли. И я молча терпел, позволяя ей сжимать что угодно, лишь бы это хоть каплю отвлекло.
Дорога до центра прошла как-то мимо. Нет, я следил за дорогой, вел аккуратно, объезжая малейшие кочки, и считал. Секундомер в голове работал четче, чем любой кардиомонитор. Минуты между схватками. Семь-восемь минут. Ровно. Равные и постоянные. Всё как в проклятом учебнике, который я когда-то штудировал. «Классическое начало родовой деятельности». Черт бы побрал всю эту классику. Гораздо проще, когда это просто строчки в книге, а не твоя жена, которая старается дышать, сжимая в белоснежных костяшках ручку двери.
В общем, рожаем. Никаких сомнений.
Персонал нас уже ждал. Только мы выбрались из машины, как к нам подошел Демидов, его невозмутимое лицо — лучший признак того, что всё под контролем.
— Наконец-то, — бросил он, помогая Алене выпрямиться. — Я уж подумал, вы по дороге решили родить. Успели бы, между прочим.
— Спускались долго, — скрипнул я, чувствуя, как адреналин начинает потихоньку отступать, сменяясь холодной, профессиональной сосредоточенностью.
— Понятно, — кивнул Саня и тут же махнул рукой подбежавшей медсестре. — Маша, давай, у будущего отца сумки забери и в наш «люкс»-номер.
— Так точно, Александр Сергеевич! — Маша, юркая, как стрекоза, ловко выхватила у меня сумки из оцепеневших пальцев и ускакала в указанном направлении.
Алена в это время чуть притормозила и, чуть согнувшись, тихо прошептала, больше сама себе:
— Ой, мамочки...
Демидов повернулся к ней, его взгляд стал мягче, профессионально-поддерживающим.
— Так, Алёна, как часто говорим «ой»?
— Каждые семь-восемь минут, — отчеканил я вместо неё, снова глядя на воображаемый секундомер. — Длительность около сорока секунд.
Саня удовлетворённо кивнул, его мозг уже обрабатывал данные, строя прогнозы.
— Так, отлично. Давайте в палату двигаем сразу. Раздеваться, устраиваться, подключаться.
Он мягко, но уверенно взял Алену под локоть с одной стороны, я — с другой. И мы, как самый важный и неторопливый эскорт в мире, двинулись по коридору.
Эта ночь в центре была шумной, даже по их меркам. По пути в палату мы прошли мимо родильных блоков, и сквозь толстые двери доносился настоящий адреналиновый коктейль из звуков: приглушенные, звериные крики рожениц, резкие команды акушерок и оглушительный, яростный плач только что родившихся детей. Звук новой жизни, пробивающей себе дорогу. Громкий, требовательный и безжалостный.
Алена замерла на секунду, вжавшись в мой бок. Её пальцы снова впились в мою руку, но теперь не от боли, а от страха. Она смотрела на массивную дверь, из-за которой особенно отчаянно и безнадежно кричала женщина.
— Знаешь... — тихо, почти по-детски, сказала она, не отрывая взгляда от двери. — Я, наверное... передумала. Это всё-таки тренировочные. Может, поедем домой?
Я уже открыл рот, чтобы издать какую-нибудь едкую, ободряющую чушь в духе «медотвод от родов ещё не придумали», но не успел.
Только она это произнесла, как по её ногам побежала вода. И не тоненькой струйкой, как показывают в дурацких сериалах, а солидным, полноводным потоком, оставившим на стерильном кафеле внушительную, недвусмысленную лужу.
Алена смотрела на пол с широко раскрытыми глазами, словно видела там не воду, а лаву. Демидов окинул ее взглядом и сказал:
— Передумала, говоришь? А это, наверное, у меня тут полы плохо помыли? Не трусь, родим. Это не страшно. Страшно — это когда аппендицит, а тебе студент-первокурсник без анестезии резать пытается. От меня беременными ещё не уходили. А теперь давайте чуть активнее в сторону палаты — принимать роды в коридоре в мои планы не входило.
И мы мягко, но настойчиво повели мою слегка обалдевшую жену в сторону палаты.
Дальше всё как-то закрутилось, завертелось. Алёну поволокли переодевать, меня тоже выперли сменить «форму одежды». Мне даже пытались всучить что-то одноразовое. Но размерчик явно был не мой. Я только присяду — и всё разойдется по швам, осчастливив мир видом моего исподнего. Хорошо, что я заранее, по привычке стратега, упаковал один из своих хирургических костюмчиков. Новый, выстиранный, отглаженный и, самое главное, моего размера.
Переодевшись, я направился к палате, но путь мне преградила акушерка. Она встала скалой, скрестив руки на груди.
— Не пущу, в своём не положено, — заявила она без обиняков.
Я уже приготовился высказать ей всё, что думаю, используя всё своё красноречие, насыщенное медицинскими терминами и отборным больничным фольклором. Но рядом, словно джинн из бутылки, появился Демидов.
— Галина Викторовна, свои! — отрезал он. — У нас сегодня хирург неотложки с заведующим неотложки рожают нам нового министра здравохранения. Так что ему можно. Всё стерильно, я ручаюсь.
Баба сдулась, как проколотый шарик. Я кивнул Сане и наконец-то вошел.
А там... там на кровати, лежа на боку тихо плакала Алена. Всё её тело сжалось в комок отчаяния.
Я тут же подскочил и сел рядом, положив руку на её взмокшую спину.
— Эй, ты чего? Всё же хорошо...
Она повернула ко мне заплаканное лицо, и в её глазах стоял настоящий, животный ужас.
— Я слышала, как она кричала на тебя... и думала... думала, что не пустит... а я тут совсем... одна останусь...
Голос её сорвался на шепот. Внутри у меня всё перевернулось. Всю её хрупкую храбрость, всё её стоическое молчание смыло одной этой мыслью — остаться одной.
— Маленькое недопонимание произошло, — сказал я твёрдо, заставляя её посмотреть на себя. Вытер большим пальцем мокрую щёку. — Всё хорошо. Видишь? Я рядом. И я не уйду. Даже если будут выталкивать — вцеплюсь зубами в дверной косяк.
— Обещаешь? — прошептала она, всё ещё всхлипывая.
— Клянусь своим сертификатом хирурга, — без тени улыбки ответил я.
И в этот момент её тело хоть на полмиллиметра, но расслабилось. Моя клятва, такая абсурдная сработала лучше любого успокоительного.
Пока я её успокаивал, в палату с деловым видом вошел Демидов.
— О-о-о, что у нас тут за плач Ярославны? — развел он руками, окидывая Алену профессиональным, но сочувствующим взглядом. — В тебе еще есть вода? Я уж думал, ты всю в коридоре оставила.
Он ловко натянул перчатки и подошел к ней.
— Так, давайте посмотрим, что у нас там. Ножки в коленочках согни, шире. Молодец.
Алена послушно выполнила, зажмурившись. Её пальцы снова впились в мою руку.
— Так, умничка, — продолжал Демидов своим спокойным, бархатным баритоном. — Сейчас будет неприятно, придется потерпеть чуть-чуть.
Алена резко морщится, но молчит, только губы у неё побелели. Я бы, блин, на её месте уже умер — мало того, что схватки, так ещё и руками там ползают. Хорошо, что в гинекологи не пошёл, не пережил бы этого морально.
— Ну что ж, — Саша снял перчатки. — Раскрытие пока скромное, всего три сантиметра. Родим уже, думаю, ближе к утру.
Он широким жестом обвёл комнату.
— Так что, палата в вашем полном распоряжении. Мячики, ванна, душик... Пробуйте, где будет легче переносить схватки. Чуть позже придёт анестезиолог, поставит эпидуралку. — потом его взгляд стал немного строже, — Только на ушах, прошу, не стойте, а то малой ножками вперёд пойдёт — нам потом расхлёбывать, а вам больнее будет. Я если что рядом, через стеночку. Там у меня один зайчик в течение часа родит. Дальше — я всецело ваш.
Он вышел, оставив нас в нашем «люксе» наедине с наступающими часами решительного ожидания. Я обнял Алёну, чувствуя, как её дрожь понемногу стихает.
Следующие несколько часов мы нарезали круги по палате. В движении и вертикальном положении Алене явно было легче. Теплая ванна нам не вкатила — расслабилась на пять минут, а потом новая схватка свела на нет весь эффект. На мячике попрыгали недолго — оказалось неудобно. Всё это, в общем-то, такого уж ощутимого облегчения не приносило.
Главным обезболивающим, как бы странно это ни звучало, стал я. Вернее, моя спина, на которой она висла при каждой схватке, вцепившись руками мне в плечи и уткнувшись лбом мне в грудь, а я в это время растирал ей поясницу, пытаясь хоть чуть-чуть размять окаменевшие мышцы.
И тут, после очередной схватки, она сказала, уткнувшись носом мне в ключицу:
— Дём... я всё спросить хотела...
— О чём? — осторожно спросил я, продолжая водить ладонью по её спине.
— Вас в институт как-то отбирали? — её голос прозвучал приглушённо. — Конкурс был?
Я на секунду застыл. Мозг, привыкший к анализу симптомов и постановке диагнозов, сломался, пытаясь найти логическую связь.
— С чего ты так решила?
Она снова напряглась, чувствуя приближение новой схватки, продышала её, как учили, и, выдыхая, выдавила:
— Просто вы все такие... огромные. Ты, Алешин... Демидов вон тоже...
Я не сдержал короткой усмешки. Это было так нелепо и так на неё похоже — задавать абсурдные вопросы в самый неподходящий момент.
— Ты уверена, что сейчас время для таких вопросов? — уточнил я, чувствуя, как её тело снова понемногу расслабляется.
Она кивает, не поднимая головы.
— Да... Отвлекает...
Что ж, логика железная. Не могу же я отказать в таком простом обезболивающем.
— Ну... — начал я, снова заводя круги по палате с ней на плече. — Просто в хирурги идут, как правило, крепкие мужики. Потому что сама знаешь — нагрузка адская. Стоять по двенадцать часов у стола, пациента на бок перевернуть, кости вправлять... Дрыщу какому-нибудь не сдюжить. Вот и получается естественный отбор. Демидов тоже ведь оперирующий гинеколог, — добавил я. — Там тоже своя силовая акробатика.
— То есть... я не ту профессию выбрала? — прошептала она, и в её голосе послышалась улыбка.
— Ты — самый лучший хирург, которого я знаю. И самая сильная девочка. Ты стоически сейчас переносишь схватки. Я бы на твоём месте уже эвтаназию попросил.
— Ты бы выдержал, — она слабо ткнула меня кулаком в бок. — Просто шутишь так, да?
Я прижал её чуть крепче, целуя в макушку.
— Ну... разве что чуть-чуть.
Она слабо хмыкнула, и я почувствовал, как напряжение в её спине наконец отпускает. Сработало.
— Что ещё обсудим? — продолжил я, медленно покачиваясь с ней на месте, будто танцуя. — Теорию Большого взрыва? Принцип работы адронного коллайдера? Внешнюю экономическую политику Швейцарии? Выбирай.
Из груди Алены вырвался сдавленный звук, нечто среднее между всхлипом и смешком.
— Дурак...
Да, дурак, — пронеслось у меня в голове. — Я всё что угодно готов обсуждать, хоть квантовую физику, хоть состав грудного молока, лишь бы тебе стало хоть на грамм легче.
Около полуночи сделали анестезию и отправили ещё нагуливать раскрытие, потому что шло оно как-то медленно, хотя схватки шпарили друг за другом, без передышки. Аленка выдыхалась, истаскивалась в хлам, да и чего греха таить — я тоже был на пределе. Каждая её схватка отзывалась во мне тупой, беспомощной тяжестью.
И вот, ближе к четырем утра, в очередной раз осмотрев Алену, Демидов произнес те самые, заветные слова:
— Всё, голуби мои, рожаем. Сейчас бригада соберётся — и будем тужиться.
Жизнь в палате закипела. Пришёл неонатолог с медсестрой, начали готовить столик для малыша, зажглись лампы, появилась акушерка — та самая, Галина Викторовна, но теперь её лицо было лишено всякой суровости, только собранность и сосредоточенный покой. Все были настроены на одну волну.
Надев перчатки, Демидов обратился к Алене, и его голос зазвучал тихо, но с абсолютной властью:
— Алёна, зайчик, я знаю, что ты устала. Но нужно поработать совсем немного. И сейчас — самое важное. Ты должна слушать всё, что я буду тебе говорить. Говорю «тужиться» — ты тужишься. Говорю «дышать» — ты дышишь. Поняла?
Потом он повернулся ко мне, и его взгляд стал твёрже:
— Дёма, ты помогаешь ей сзади.
Я молча кивнул, челюсти сжались до хруста, и занял своё место сзади.
Акушерка, окинув меня быстрым, оценивающим взглядом, ехидно спросила:
— Папаше может, сразу нашатыря? А то сейчас рухнет тут у нас, испортит статистику.
Демидов, не отрывая взгляда от Алены, уверенно парировал, и в его голосе сквозил даже какой-то намёк на насмешку:
— Этот не рухнет. Он и не такое видел. Ему ампутированные конечности в лицо летали — стоял, как вкопанный.
И, обратившись к Алене, продолжил ровным, гипнотизирующим голосом:
— Так, Алёна, на счёт три набираешь в грудь побольше воздуха и начинаешь тужиться. Всё вниз, словно в туалет по большому хочешь. Давай: раз, два, три — и поехали...
Алена, глубоко вдохнув, вся сжалась и начала тужиться. Я, стоя сзади, поддерживал её под мышки, чувствуя, как всё её тело стало тугой, дрожащей струной, натянутой до предела.
— Так, выдохнула, — скомандовал Демидов. — Теперь продышалась, как собачка... Хорошо. И ещё разочек. Так же.
Алена делала ровно так, как он говорит, с потрясающей, почти машинной точностью, выжимая из себя последние силы. Третья потуга, четвертая, пятая... Алена быстро выбивалась из сил, но ничего не происходило. В паузах она бессильно падала на меня, её шепот был полон отчаяния:
— Дёма... У меня не получается...
Саня тоже был сосредоточен, и то, что я видел в его взгляде, мне категорически не нравилось. Что-то у нас пошло явно не по плану. Я видел, как акушерка и Демидов быстро переглянулись.
— Александр Сергеевич, — наконец, произнесла акушерка, всматриваясь. — Силёнок не хватает. Малыш не продвигается как следует.
— Вижу, — коротко бросил Саша, его брови сдвинулись. Потом его взгляд метнулся на меня, стал острым. — Так, Дёма, садись к ней на кровать за спину. Полноценной опорой становись. Чтобы она в тебя вся упиралась, спиной. Сейчас ей нужен не муж, а рычаг. Ты её рычаг. Понял? Будем так пробовать.
Понял. Всё понял. Моментально вскочил на кровать и устроился за её спиной.
— Вот так, — сказал я ей прямо в ухо, обнимая её за плечи. — Теперь дави на меня. Всю свою усталость, всю злость — на меня. Я выдержу.
— Так, — голос Демидова прозвучал чётко, как команда на операционном поле. — Давай, вдохнула... и давай-давай! Всё вниз! Ещё, ещё, ещё, сильнее! Вот так да! Не бросай, до конца! Выдохнула!
Алена с стоном выдохнула, обмякнув на мне всей своей тяжестью. Она была мокрая, как будто её только что вытащили из воды.
— Зайчик, ты у меня самая настоящая молодец, — Саша сменил тон на почти отеческий. — Давай, отдохнули, и ещё разочек так же мы с тобой по тужимся. Вдох... и...
Она, собрав остатки воли, снова глубоко вдохнула и напряглась, и на этот раз её усилие сопровождалось низким, собранным стоном.
— По тужилась, по тужилась... Вот так да! Умничка! — Демидов вдруг замолк на секунду, и я почувствовал, как всё его внимание сфокусировалось в одной точке. Когда он заговорил снова, в его голосе зазвенела профессиональная победа. — Так... У нас макушка появилась. На следующей потуге, Алёна, голову рожаем.
Измождённый шёпот Алены прозвучал прямо у меня под ухом, полный искреннего, животного ужаса:
— Больше... никогда не буду рожать... На второго ты меня не уговоришь...
Я не смог сдержать короткого, хриплого смешка. Всё во мне было перекошено от усталости, страха и дикой гордости за неё.
— Хорошо, — выдохнул я ей в макушку. — Сам рожу. Не вопрос.
Демидов фыркнул, его руки продолжали уверенно работать.
— Ох, сколько раз я это слышал: «второго точно не будем». Потом приходят через пару лет... снова пузатые, и глаза такие виноватые. — Он поднял на нас взгляд, и в его глазах прыгали веселые чертики. — Но мы с вами давайте с первенцем сначала разберёмся, а там, глядишь, и второго будете планировать. Я вам, чего уж, палату придержу.
— Так, — голос Демидова, как дирижёрский взмах, вернул всех к делу. — Отдохнули, чуть-чуть посмеялись, и давайте дальше. Зайчик, я в тебя верю. Ещё немного — и пойдёшь отдыхать. Обещаю. Носиком вдох... и давай, давай!
Алена, собрав волю в кулак, снова напряглась, и сквозь сжатые зубы у неё вырвался протяжный, срывающийся стон:
— Как больно-о-о-о...
— Так, у нас головка родилась! — объявил Демидов, и в его голосе прозвучало неподдельное ликование. — Щёчки-то какие наел! Усиленное питание, я смотрю, было? Конечно, не продвигался — цеплялся там ими, как якорями.
Он ловко что-то поправил руками.
— Так, зайчик мой, давай, тужимся последний раз — и рожаем. Галина Викторовна, будьте готовы.
Повисла секундная пауза, наполненная гулом аппаратуры и напряжённым ожиданием, которое, казалось, можно было потрогать.
— Итак, на счёт три — поехали. Раз, два, три... и давай, давай, ДАВАЙ!
И в этот момент, глядя на её лицо, искажённое нечеловеческим усилием, я вдруг с абсолютной, хирургической чёткостью осознал: вот она — самая главная операция в моей жизни. Та, где нет скальпеля, кроме её воли, нет анестезии, кроме моего слова в ухо, и где исход зависит не от моих рук, а от того, насколько крепко я её держу.
Всю свою карьеру я учился контролировать. Контролировать скальпель, контролировать кровотечение, контролировать хаос в приёмном покое. А сейчас я был абсолютно бессилен. Я не мог прооперировать её боль. Не мог наложить шов на её страх. Вся моя наука, весь мой циничный опыт разбивались о простой, животный ужас от того, что самое важное в мире происходит тут, и я могу лишь быть опорой. Железным, непоколебимым, но всего лишь опорой.
Откуда у неё столько сил? — пронеслось у меня в голове. Она напряглась в последний раз, вложив в эту потугу всё, что у неё было, и... резко обмякла в моих руках, безвольная и истощённая.
И тут же тишину разрезал плач. Громкий, живой и такой недовольный.
— Ой, как сердито плачет! — акушерка покачала головой, но в её голосе слышалась улыбка. — Время рождения — 4:38.
— Какая ты у меня молодец, — прошептал Демидов, и это была уже не профессиональная похвала, а что-то глубоко личное, человеческое. — Какого мальчика нам родила...
Он бережно принял маленькое, скользкое, бьющееся в гневном крике тельце, и, ловко показав его принадлежность к мужскому полу, торжественно провозгласил:
— Матвей Демьянович, собственной персоной!
Он положил малыша ей на живот. Алена шептала, заливаясь слезами и смеясь одновременно, её руки дико тряслись, но она всё равно инстинктивно, нежно придерживала его за спинку:
— Маленький мой... Привет, малыш... Я твоя мама...
А я... я просто молчал. Потому что меня накрыло. Настоящей, физической волной, от которой перехватило дыхание и потемнело в глазах. Всё, что я видел — это её мокрое, обессиленное, прекрасное лицо, прижатое к этому крошечному, сморщенному личику. И этот хриплый, яростный крик был самым громким и самым желанным звуком в моей жизни.
И этот звук — этот первобытный, чистый рёв новой жизни — начисто стёр из головы всё. Весь цинизм, весь профессиональный налёт, все призраки прошлого. Мир сузился до этой комнаты, до этого крика, до её мокрых от слёз и пота ресниц. Я слышал его тысячи раз за свою карьеру. Но только сейчас понял, что он значит.
Мы справились. Она — героически. Я — просто будучи рядом. И теперь мы — не просто Демьян и Алена. Мы — мама и папа.
Демидов ловко пережал и перерезал пуповину, совершив этот простой и такой значимый ритуал. Потом глянул на меня с усмешкой:
— Демьян, прости, тебе не предлагаю. У тебя, я смотрю, и так руки заняты.
Я лишь молча кивнул. Он был прав. Самое важное было у меня в руках — моя обессилевшая жена и наш сын, которого она не выпускала из объятий. Всё остальное было просто формальностью.
— Так, ребята, давайте пока отдадим пупса на осмотр, — мягко, но настойчиво вмешался Саша. — Нам нужно ещё тут закончить. Потом пойдёте знакомиться как следует.
Акушерка бережно забрала Матвея у Алены и перенесла на пеленальный столик, где его уже ждали неонатолог с медсестрой. Я не отводил от них глаз, наблюдая, как протирают, кладут на весы. Всё это время Алена не сводила с них влажного, сияющего взгляда, её рука бессознательно сжимала мою.
— Вес — 3810, рост — 53 сантиметра, — четко произнесла неонатолог. — По Апгар — 9-10 баллов. Очень крепкий малыш.
— Ну, ясное дело, — тут же отозвался Демидов, не отрываясь от своей работы. — Ты на отца-то посмотри. Косая сажень в плечах. Ты, Ярцев, детей в следующий раз делай чуть поменьше, жену пожалей. И меня, заодно.
В послеродовую нас перевели уже в шестом часу утра, когда за окном начинало светать. Процесс затянулся — пришлось наложить несколько швов. Матвей оказался чуть «щедрее на размер», чем нам предсказало УЗИ.
И вот настало наше время. Так называемый золотой час. Только Алена, я и наш сын. Малой, к слову, не спал, а словно изучал нас своими мутными, невидящими пока глазками-щелочками. Алена держала его на руках, а я просто сидел рядом, приобняв ее, чувствуя, как все ее тело еще мелко дрожит от пережитого.
— Такой хорошенький, — прошептала она, касаясь пальцем его крошечной ладошки. — Пальчики такие маленькие... Даже не верится, что он наш. Мне кажется, он на тебя больше похож.
Она говорила больше сама с собой, в каком-то усталом, полубредовом умилении. Я сидел рядом, приобняв её за плечи, и просто смотрел. На неё. На него. Всё внутри было тихим и пустым, будто после бури.
— Мне кажется, он больше сейчас на себя похож, — тихо ответил я, проводя рукой по ее волосам. — Пока еще инопланетянин. Но вот глаза... глаза точно твои будут. Разрез такой же.
Она слабо улыбнулась, не отрывая взгляда от сына.
— Интересно, о чём он сейчас думает? — прошептала она, и в её голосе звучало такое наивное, материнское любопытство, что меня ёкнуло где-то под рёбрами.
Я фыркнул. Коротко, хрипло.
— Смотрит на тебя и понимает, кто его все девять месяцев мясом кормил. Вот о чём думает. — Я сделал паузу, глядя, как он шевелит губками. — Хотя, если по-научному... Сейчас у него в голове идёт жёсткая перезагрузка. Всё восприятие мира ломается и строится заново. Температура, гравитация, свет, звук... И самый главный новый объект в этой реальности — это ты. Твоё лицо, твой голос, твой запах. Он их учится навсегда запоминать.
Алена продержалась ещё несколько часов — шептала что-то Матвею, гладила его, не могла насмотреться. Но силы были на исходе. Я видел, как её взгляд становится стеклянным, как она едва успевает кивнуть в ответ на мои слова.
— Дай-ка его мне, — тихо сказал я, уже протягивая руки. — Тебе надо поспать. Хоть часок.
Она посмотрела на меня, потом на сына, и в её глазах мелькнула тень тревоги — не хочет отпускать.
— Я посижу с ним. Пока ты отдыхаешь. Обещаю, разбужу, если что, — добавил я, и мои слова прозвучали твёрже, чем я чувствовал сам. Это был не вопрос, а мягкий приказ врача и мужа.
Она сдалась. Словно только этого и ждала. Кивнула и осторожно, с бесконечной нежностью, передала мне Матвея.
— Только ненадолго... — прошептала она, уже откидываясь на подушку.
— Ненадолго, — согласился я.
Не прошло и пяти минут. Её дыхание стало глубоким и ровным, веки сомкнулись, всё тело обмякло, отдавшись долгожданному покою. Устала, малышка. Сегодня ты у меня самая настоящая молодец.
А я взял на себя роль няньки. Начал медленно ходить с ним по палате, покачивая на руках. Он был таким легким и таким невероятно весомым одновременно. Пока я ходил, он тоже заснул, его дыхание стало ровным и тихим. Я бережно переложил его в прозрачную кроватку рядом с Аленой.
Только тогда достал телефон. Сделал пару фото — его одного, спящего, с его сморщенным личиком и крошечными сжатыми кулачками. Сбросил в семейный чат, коротко подписав: «Рост 53 см, вес 3810. Оба чувствуют себя хорошо». В рабочий чат отправил просто фото браслетика с ФИО роженицы и полом ребенка, подписав: «Не беспокоить».
Телефон тут же завибрировал десятком уведомлений, посыпались смайлики и поздравления. Но я просто отключил его и отложил в сторону. Все потом. Сейчас главное — самое главное в моей жизни — было здесь.