Глава 31. Алёна

Меня выкручивало мелкой дрожью. Такая, знаете, противная, предательская дрожь — не снаружи, а изнутри, будто все нервы разом оголились и теперь вибрируют, задевая друг друга. Я ходила по ординаторской — от окна к столу, от стола к шкафу с историями болезней, — и не могла найти себе места. Ноги были ватными, в ушах стоял навязчивый, высокий звон, словно после взрыва.

Сначала был шок. Потом — короткая, ослепительная вспышка, когда он схватил меня за руку, а Демьян встал, между нами. А теперь... теперь начался откат. Та самая мерзкая, липкая реакция, когда тело, отдав все силы на противостояние, сдается, оставляя после себя лишь пустоту и леденящий ужас.

И по кругу, как заевшая пластинка, в голове стучала одна и та же мысль: Из-за меня. Из-за меня теперь у Демьяна будут неприятности.

Маевский так это не оставит. Он не из тех. Он тот, кто привык давить, ломать, сметать с дороги всех, кто посмел ему перечить. А Демьян посмел. Из-за меня. Из-за моего прошлого, которое, как проклятие, настигло его здесь, в его же кабинете, в его мире, куда я принесла свою боль.

И тут я почувствовала. Внизу живота начало как-то нехорошо потягивать. Не больно, нет. Скорее, непривычно, туго и тревожно.

Малыш...

Словно ушат ледяной воды выплеснулся на меня изнутри. Паника, едкая и стремительная, сдавила горло. Это был уже не просто страх, а физическое ощущение надвигающейся беды — острое и безжалостное.

— Нет, — прошептала я сама себе, почти беззвучно, и голос сорвался в шепот. — Нет, только не это. Прошу...

Я закрыла глаза, судорожно сглотнув ком, который подкатил к горлу. Адреналин, стресс, эта духота от его дыхания... Мое состояние начинает вредить маленькому. Я не могу этого допустить. Я не имею права. Эта мысль пронзила меня острее, чем любой крик.

— Вдох... выдох... — заставила я себя дышать медленно и глубоко, упираясь ладонями в стол, чтобы они не тряслись. — Вдох... выдох...

Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Дрожь понемногу начала отступать, смениваясь тяжелой, изматывающей слабостью, будто из меня вынули все кости. Напряжение в животе чуть ослабло, но не отпустило полностью. Оно осталось — глухая, фоновая нота тревоги, сжимающая все внутри.

Мне нужно было на что-то опереться. Физически. Я дошла до окна и облокотилась руками о холодный подоконник, опустив голову. Лоб прижался к прохладному стеклу. Мгновенное облегчение. Тяжесть в животе и тяжесть в душе будто чуть-чуть отступили, уступая место простому физическому чувству — твердая поверхность под руками, холодок на коже.

С ним всё будет хорошо, — пыталась я убедить себя, глядя в свое бледное, искаженное отражение в стекле. — Демьян сильный. Он со всем справится.

Но другая часть меня, испуганная и виноватая, шептала: А ты? Ты справишься? Или своим страхом утянешь нас обоих?

В таком состоянии, прижавшись лбом к холодному стеклу, меня и застала Надежда Ивановна.

— Алёна? Я спросить хотела... — её голос оборвался, стоило ей разглядеть моё лицо. Она подошла ближе, её опытный взгляд мгновенно оценил бледность, дрожь в руках, безумный блеск в глазах. — Тебе плохо?

Я могла только беззвучно кивнуть, сжавшись от новой, чуть более сильной волны тянущего ощущения внизу живота.

— Подожди, я Демьяна Олеговича позову!

Она не побежала, она помчалась. Я слышала её быстрые шаги, затихшие в коридоре.

Он прибежал буквально через минуту. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стопор. Он был без халата, волосы всклокочены, на лице — маска сдержанного, холодного ужаса.

— Алёна? — его голос был хриплым от сжатых эмоций. Он подбежал ко мне, его руки схватили меня за плечи, осторожно, но твердо развернули к себе. — Что случилось? Скажи, где?

— Тянет... — выдохнула я, едва слышно, моя рука сама потянулась к животу.

— Ёб твою мать...— вырвалось у него тихо, но с такой силой, будто это был взрыв. Он не стал ничего больше говорить, тут же набрал номер.

— Сань, ты срочно нужен мне. Алёне плохо. Минут пять-семь... Понял.

Он не стал слушать ответ, просто сунул телефон в карман.

— Так, давай, Алёна, на ручки.

Он не стал ждать моего согласия, просто подхватил меня на руки легко и уверенно. Его объятия были единственным твёрдым и безопасным местом во всей вселенной.

— Надежда Ивановна, меня сегодня нет! — бросил он через плечо и понёс меня по коридору. — Потерпи, маленькая, сейчас. Пять минут всего.

Он вынес меня на улицу, к своей машине. Уложил на заднее сиденье, его движения были быстрыми и точными. Затем запрыгнул на водительское место, и мы рванули с места.

— Всё будет хорошо, — сказал он, глядя на меня в зеркало заднего вида. Его голос был низким и твёрдым, почти приказным. — Слышишь меня? Всё будет хорошо.

И мы понеслись, оставляя позади больницу, Маевских и весь этот кошмар, уносясь к единственному человеку, который мог всё исправить.

Дальше время словно пропало. Растворилось в белых стенах, в быстрых шагах по коридорам, в чужих голосах, что что-то спрашивали, на что-то отвечали без моего участия. Я была куклой, тряпичной и безвольной, пока Демьян нес меня в кабинет к Демидову.

Он уложил меня на кушетку. Холодный гель, датчик на животе. Я зажмурилась, боясь взглянуть на экран, боясь увидеть что-то не то в сосредоточенном лице Александра Сергеевича. Он молчал, водил датчиком, его брови были сдвинуты. Каждая секунда тишины тянулась, как резина, грозя порваться и обрушить на меня самый страшный приговор.

Наконец, он отложил датчик и вытер живот салфеткой. Его лицо было серьезным, но без паники.

— Ребят, что у вас произошло? — спросил он, глядя то на меня, то на Демьяна. — Еще неделю назад все было отлично. А сегодня приезжаете ко мне с тонусом. Приличным тонусом.

Демьян, стоявший у изголовья и сжимавший мою руку, тяжело вздохнул.

— Да зверек пушистый, Сань. Пиздец, который. Очень вовремя подкрался.

Демидов кивал, его взгляд стал понимающим.

— Понятно. Ну, давайте-ка, госпитализируемся. Полежишь немного, покапаем магнезию, снимем напряжение. Наблюдать будем.

— Давай, — тут же согласился Демьян. — Только отдельную палату. Без соседей.

— Без вопросов, — Демидов поднялся. — Оформлю всё. Лежи, Алена, не шевелись.

Он вышел, оставив нас в тишине кабинета. И тут Демьян опустился рядом с кушеткой. Его большая ладонь легла на мою щеку.

— Все хорошо с маленьким, не плачь, — сказал он тихо.

Только тогда я поняла, что по моим вискам текут слезы. Горячие, беззвучные, будто сами собой.

— Напугала ты меня, — его голос был хриплым. — Я чуть не поседел. Сердце до сих пор колотится.

— Из-за меня... — прошептала я, с трудом разжимая губы. — Из-за меня у тебя проблемы будут...

Он покачал головой, его пальцы осторожно смахнули слезу.

— Ничего не будет. Не переживай. Ты из-за этого себя накрутила? — он мягко потрепал меня по волосам. — Ну-ка, брось. Всё нормально. Самое главное — с ним всё в порядке. А всё остальное... ерунда. Решаемо.

Он прижал свой лоб к моей ладони, и в этом жесте было столько усталости и облегчения, что новая волна слез подкатила к горлу. Но теперь это были слезы не страха, а того, что буря, пусть ненадолго, но миновала.

Следующую неделю я провела в больнице. Весь мой мир сузился до размеров палаты, где было позволено только есть и лежать. Душ и туалет находились прямо здесь, поэтому физических нагрузок не было от слова совсем. Я будто превратилась в теплую, ленивую кошку, которая только и делала, что дремала, смотрела телевизор или читала книгу, что привез Демьян, угадав мой вкус с первого раза.

Он, к слову, приезжал дважды в день: утром, до начала своих бесконечных обходов, и вечером, когда смена уже клонилась к завершению. Как его пускали в такое раньше, оставалось загадкой. Каждый раз он появлялся с пакетом из которого доставал что-нибудь вкусненькое. То фрукты, то шашлык из кафе Гурама, а однажды Демьян привез даже ту самую домашнюю колбасу.

Но главным были не угощения, а его упорное, почти фанатичное стремление строить будущее. Он показывал на планшете варианты колясок, сравнивал характеристики, советовался о цвете. Потом мы так же придирчиво выбирали конверт на выписку. Ни единого слова про больницу, про Маевских, про работу. Он выстраивал вокруг меня прочную стену из планов и бытовых мелочей, и я была ему за это бесконечно благодарна.

Но однажды вечером, когда он склонился над планшетом, демонстрируя очередной вариант автолюльки, я не выдержала и тихо спросила:

— Дём, а что там...

Он не поднял глаз, продолжая листать картинки, но его пальцы на секунду замерли.

— Живой. Из комы вышел. — Его голос был ровным, без единой нотки. — Это всё, что тебе нужно знать.

И снова погрузился в обсуждение преимуществ той или иной модели. Больше эта тема не поднималась.

Кроме Демьяна, каждый день, как по часам, приезжали его родители. Ольга Николаевна появлялась с сумками-холодильниками, из которых доставались котлеты, сырники со сметаной и, пару раз, даже наваристый суп в термосе, чтобы я ела «как дома». Олег Андреевич молча ставил на тумбочку коробку дорогих конфет или сок, и его спокойное, твердое присутствие само по себе действовало умиротворяюще. И это при всём том, что кормили тут очень даже хорошо. Но их еда была не про утоление голода, а про любовь, про заботу, про тот самый крепкий тыл, о котором я когда-то могла только мечтать.

Постепенно моё состояние пришло в норму. Тянущие боли ушли, и мой маленький футболист снова активизировался, вовсю пинаясь и переворачиваясь. На очередном осмотре Демидов, водя датчиком УЗИ по моему животу, удовлетворённо хмыкнул:

— Ну вот, совсем другое дело. И малыш-молодец, развернулся головкой вниз, готовится к выходу. Мама у нас стойкая, вот и он берёт пример.

И эти слова стали лучшим подтверждением, что самый трудный период остался позади.

Незадолго до выписки Александр Сергеевич провел для нас небольшую экскурсию по палате, где мне предстояло рожать. Если честно, на палату это было похоже мало. Скорее, на номер «люкс» в самом дорогом отеле: приглушенный свет, функциональная кровать-трансформер, даже мягкое кресло для партнера и своя душевая.

— Прямо курорт, а не палата, — не удержалась я, оглядывая все это великолепие.

Демидов довольно улыбнулся.

— Ну так идем в ногу со временем. Современное акушерство — это вам не в поле снопы вязать. Хочешь, в воде родим, кстати, многие сейчас практикуют. Хочешь — вертикально, как тебе будет удобнее.

— Вертикально... Вам же неудобно будет, — смущенно заметила я.

— Алёна, давай уже на «ты», а то я с тобой так лично знаком, а ты мне «выкаешь», — он сделал комично-укоризненное лицо. — Ну, завернёте вы дядю Сашу в букву «зю», пока будете рожать... — Он махнул рукой. — Я и не в таких позах детей принимал. Камасутра обзавидуется, честное слово. Тут главное — как тебе легче будет.

Я чувствовала, как краснею, но на душе стало заметно спокойнее. Его простой, немного хулиганский тон разряжал обстановку лучше любых успокоительных.

Демьян, до этого молча изучавший оснащение палаты, задал свой, всегда практичный вопрос:

— Саш, а если вдруг что не так... За сколько операционная будет готова?

Демидов тут же стал серьезным, его взгляд стал собранным и ясным.

— Если вдруг что... Операционная в конце этого же коридора. Бригада всегда наготове. Минут за пять-семь будут готовы. Не дергайся, всё под контролем.

Демьян удовлетворенно кивнул. Этой информации ему было достаточно.

— Ну а так-то, — снова улыбнулся Демидов, обращаясь ко мне, — сама должна родить. Всё для этого есть, и противопоказаний я не вижу. Так что настраивайся на хорошее. Курорт, как ты сама заметила.

Через пару дней Демидов выписал меня домой, строго-настрого запретив волноваться и, конечно же, готовиться к родам. После больницы я еще пару дней провела в постельном режиме, а потом начала понемногу двигаться. Каждый вечер мы не спеша прогуливались по аллее недалеко от дома. Воздух был уже по-осеннему прохладным, и он пах опавшей листвой и обещанием скорых перемен.

Дёма в последнее время много работал. Домой он приезжал как обычно, но вечерами подолгу сидел за бумагами и что-то печатал, его лицо в свете настольной лампы было сосредоточенным и усталым. Меня беспокоила такая нагрузка.

Как-то вечером, когда он снова углубился в отчеты, я не выдержала и спросила:

— Дём… У тебя неприятности?

Он оторвался от монитора, его взгляд был немного отсутствующим, будто он всё еще там, в цифрах и протоколах.

— С чего ты решила?

— Ты постоянно в бумагах, — тихо сказала я. — Как будто готовишься к комиссии или к чему-то серьезному.

Демьян улыбнулся, и его лицо сразу смягчилось. Он отодвинул ноутбук и протянул ко мне руку.

— Всё в порядке, малышка. Никаких неприятностей. Просто нужно разгрести все рабочие вопросы до декабря и сдать отделение Артёму.

— Сдать отделение? — насторожилась я. — Значит, всё-таки что-то случилось?

— Алёна, успокойся, — он мягко потянул меня к себе, и я опустилась на диван рядом. — Всё ровно наоборот. Просто в декабре я ухожу в отпуск. Мы вообще-то с тобой рожаем в декабре, если ты не забыла. Поэтому я взял максимальный отпуск. Чтобы и на родах с тобой быть, и первое время после помочь. Всё.

Я смотрела на него, и комок волнения, сидевший в груди, начал понемногу рассасываться, сменяясь щемящей нежностью.

— Ты… правда хочешь пойти на роды? — прошептала я.

Он фыркнул, как будто я спросила что-то само собой разумеющееся.

— А почему я должен отказаться? Или, типа, сделал дело — и в кусты? Не прокатит. Я же должен пуповину перерезать. Это мой долг. — Он сказал это таким тоном, будто речь шла о самой важной операции в его жизни.

Он обнял меня, а я просто прижалась к нему. К его теплу, к его силе, к его невероятной, порой такой суровой, но такой надежной заботе. К самому родному человеку на свете. И пока он гладил мою спину, я думала о том, что, кажется, впервые в жизни мне совсем не страшно. Потому что с ним — мы справимся.

Сегодня мы собирались в магазин за уже, наверное, последними нашими покупками для малыша. Я неспешно собиралась, а Демьян в ванной брился, напевая что-то под нос. В квартире пахло кофе и предвкушением спокойного, домашнего дня.

В дверь позвонили.

— Аленка, открой, это, наверное, отец с матерью! — крикнул Демьян из ванной.

Я пошла открывать, но в голове мелькнула мысль: «Родители Демьяна обычно звонят, прежде чем приехать...» Но рука уже сама потянулась к замку. Я щелкнула защелкой и открыла дверь, даже не посмотрев в глазок.

И обомлела.

На пороге стояла чета Кармановых в полном составе. Все пришли: и Оксана Юрьевна с её вечно надутым мужем, и даже Владик, взрослый уже, но с тем же капризным подбородком. Возглавляла процессию Зинаида Альбертовна, выпятив грудь, как знаменосец.

Откуда они узнали адрес? — единственная мысль, пульсирующая в онемевшем мозгу.

За моей спиной раздались шаги. Демьян, с полотенцем на плече и с полоской не смытой пены у виска, подошел ко мне.

— Аленка, кто там? — спросил он, и его взгляд скользнул за дверь. Его лицо не дрогнуло. Только брови чуть приподнялись. — О-го... Чем обязаны?

Зинаида Альбертовна, не моргнув глазом, произнесла ледяным тоном:

— Мы зайдем? Или на пороге будем разговаривать?

— А есть о чём? — парировал Демьян с наигранным безразличием.

— Если вы нас не пустите, — её голос стал тише, но от этого лишь ядовитее, — я устрою скандал на весь дом. Ославлю, так сказать.

Демьян медленно кивнул, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный, холодный огонёк, который я знала и которым почему-то гордилась.

— Ух ты... Даже интересно, — протянул он с лёгкой усмешкой. — Ну что ж... Проходите, гости дорогие.

Он мягко, но неуклонно приобнял меня за плечи и втянул внутрь квартиры, отступая и давая мерзкому шествию войти в прихожую. Наклонившись к моему уху, он тихо, так, чтобы слышала только я, прошептал:

— Только не нервничай. Всё под контролем. Иди на кухню, чайник поставь. Побудем минут десять радушными хозяевами... Потом я избавлюсь от них. Раз и навсегда.

Его слова прозвучали не как угроза, а как обещание. Железное и неоспоримое. И я, кивнув, пошла на кухню, чувствуя, как дрожат руки. Но теперь это была не дрожь страха, а дрожь перед битвой, в которой мой муж был генералом.

Они все вошли на кухню как раз в тот момент, когда я потянулась к шкафу за чашками. Но Дёма меня опередил.

— Садись, — тихо, но твердо сказал он, мягко отводя меня в сторону. — Дальше я сам.

Он достал самые простые, немудреные чашки, с глухим стуком расставил их по столу и налил крепкого чая, даже не спросив, кто как любит. Звук падающей в чашку струи был громким и отчетливым в напряженной тишине.

Родственники окинули взглядом кухню. Оксана Юрьевна, скользнув завистливым, цепким взглядом по сияющей технике и лаконичным фасадам, язвительно протянула:

— И не плохо у нас врачи живут. А всё на маленькие зарплаты жалуетесь. Тут одна только кухня миллиона на полтора тянет. Интересно, на какие такие средства?

Демьян, не отрываясь от чайника, ответил ровным, безучастным тоном:

— А вы, собственно, кто такая, чтобы я тут отчитывался касательно своих доходов? Вы не налоговая. И даже не близкие люди.

— Ну что же вы так... — тут же вступила Зинаида Альбертовна, делая обиженное лицо. — Мы ведь с миром пришли. Могли бы и всю квартиру показать, не чужие же люди.

Демьян, закончив наливать, поставил чайник со звонким стуком. Он встал за моей спиной, положив руки мне на плечи. Его прикосновение было твёрдым и тёплым, единственной точкой опоры в этом кошмаре.

— Ну, вот тут я бы поспорил, — его голос прозвучал холодно и ровно. — Давайте ближе к делу. Откуда у вас адрес и что вам нужно? Про любовь к племяннице и внучке можете рассказывать кому-нибудь другому. Итак, я вас слушаю.

Зинаида Альбертовна, смерив его взглядом, отвела глаза и проговорила с фальшивым смирением:

— Адрес нам сказала милая девушка по имени Диана. Мы пришли в вашу больницу, хотели увидеться с Аленушкой, но нам сказали, что она на больничном. А тут Диана Аркадьевна подошла и... дала ваш адрес. Очень отзывчивая женщина. Мы так славно побеседовали... И знаешь что, Аленушка, — она перевела на меня взгляд, полный фальшивого сочувствия, — нехорошо это, милая. Не по-людски как-то... Мужчину-то у чужой женщины отбивать. Грех, да и только.

Я почувствовала, как пальцы Демьяна на моих плечах на мгновение впились в кожу.

— Ну, вот не вам про грехи-то говорить, уважаемая, — прошипел он так тихо, что по коже побежали мурашки. — Солнцеву... придушу. Гадину.

— Да не горячись ты, Демьян Олегович, — тут же, слащаво вступила бабушка, будто заботясь о его душевном спокойствии. — Диана-то девушка хорошая, правильная. Жалко её, искренне. Столько лет рядом, а тут... — она многозначительно вздохнула, кивнув в мою сторону.

Её голос дрожал от напускной обиды:

— И почему вы считаете, что мы с какой-то корыстной целью? Мы вот, может, хотим общаться. И правнука хочу увидеть!

Демьян фыркнул с таким презрением, что даже я вздрогнула.

— Ой, сейчас расплачусь. «Правнука хочу увидеть». А внучку пятнадцать лет увидеть не хотела? — его голос зазвенел, как лезвие. — Что мешало в детдом приехать? Дождь? Снег? Встречный ветер с кирпичами? Так что хватит тут комедию ломать. Говорите, что нужно. У нас еще дела, и сидеть тут вас развлекать некогда. Ну?

Тетка, видя, что их «мирное наступление» не прошло, махнула рукой. Вся напускная слащавость с неё слетела, как маска. Лицо стало обыденным и усталым, словно она обсуждала не помощь родным, а условия контракта.

— Ладно, хорошо. Мы пришли за одолжением. На правах родственников. Мама права, мы все тут родные люди, и теперь ты, получается, вошёл в нашу семью. А значит, должен помогать.

Она начала загибать пальцы, её голос стал сухим и деловитым.

— Маме, понятное дело, санаторий. И не какой-то там дешёвый в ближайшем пригороде, а что-нибудь посолиднее. В «Барвиху», что ли. По сердцу. И чтобы без очереди, по льготе. У вас же там свои люди, справки нужные оформят. Мне вот реабилитация нужна после вашей же операции. Я слышала, что профессор Игнатов специалист в этом деле, но к нему запись на полтора года вперёд. А мне, как понимаете, нужно было вчера. Так что договоритесь, чтобы он меня посмотрел. Лично. Вне очереди.

Ну, и так по мелочи: анализы, чтобы быстрее всех, МРТ всего тела без долгого ожидания. Сами знаете, как трудно туда попасть. И консультации — кардиолога, гастроэнтеролога, ну, всех основных. Для профилактики. Мы теперь должны за здоровьем следить. Статус обязывает.

Я погладила свой живот, потому что Матвей дал о себе знать резкой пяточкой по ребрам, будто протестуя против этого циничного спектакля.

Тетка, не обратив внимания на мой жест, продолжала:

— Я знаю, что вы всем там между собой знакомы. Пара звонков — и всё решите. Для вас сущая ерунда, а у нас сразу жизнь облегчится.

Воцарилась тишина. Тяжёлая, липкая, как вар. Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Это был не просто цинизм. Это было разложение их сущности на молекулы. Они приползли не ко мне. Они приползли к функции под названием «муж Алены». К его статусу, к его связям — к удобному инструменту, о который можно точить свои тупые, жадные когти.

Демьян медленно обвёл их взглядом. На его лице не было ни гнева, ни отвращения. Только холодное, научное любопытство, будто он наблюдал редкий вид паразита.

И он не успел ничего сказать, потому что перебила Зинаида Альбертовна. Её голос, ещё минуту назад дрожащий от «обиды», окреп и зазвенел металлом. В нём не осталось и тени бабушки — только директор мелкой, но амбициозной фирмы.

— Оксана по-простому, с сердца, — начала она снисходительно, — а я тезисно, чтоб понятно было. Мы, конечно, не в курсе были про ваш... брак. — Она сделала многозначительную паузу, дав слову повиснуть намёком на что-то не совсем законное. — Но раз уж так вышло, что наша Алёна к успешному мужчине пристроилась, то и вопросы решаться должны на другом уровне.

Она выпрямила спину, её взгляд стал требующим.

— Первое. Мне действительно нужно съездить в санаторий. Но по льготе не прохожу, а платить такую сумму за коммерческую путёвку мне, старухе, жалко. Так что решайте. Нужна бумажка от врача, что мне жизненно необходимо — оформите. Льготная путёвка в «Барвиху» или что-то равноценное. Без очереди.

Она отпила чаю, будто запивая свою же наглость, и продолжила, перечисляя пункты плана.

— Второе. В очередях к врачам я уже тоже сидеть не могу. Поэтому нам с Оксаной желательно перевестись в вашу больницу. Наблюдаться у заведующих отделениями. Кардиологом, неврологом, гастроэнтерологом. Чтобы обычные доктора даже близко не подходили. И чтобы все знали, что вы наш зять, и относились к нам с должным уважением. Без записей и очередей, по звонку. Анализы — вне графика. МРТ — по первому требованию. Вы же понимаете — статус обязывает.

И тут голос подал Владик, важным тоном человека, который наконец-то дождался своего звёздного часа.

— Третье. А мне нужен контракт. С вашей больницей. На поставку медицинских расходников — бахил, масок, перчаток. А в дальнейшем — и препаратов. У нас с партнёрами как раз партию крутых БАДов завезли — за пару дней на ноги ставят, реально работает. Клинические испытания, можно сказать, уже прошли. У вас отец главврач, протащите меня на тендер. А там, глядишь, с вашей же подачи я ещё пару контрактов с другими больницами заключу. Взаимовыгодное сотрудничество. Мы ж теперь свои люди.

Он откинулся на спинку стула, довольный собой, явно представляя, как вот-вот станет серьёзным поставщиком.

Воцарилась тишина. Тяжёлая, густая, как смог. Они выложили всё. Не просьбы — требования. Чёткий, циничный план по использованию Демьяна, его отца и всей системы, как личного ресурса. И делали они это с таким спокойным апломбом, словно говорили о погоде.

Я не могла пошевелиться. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Они видели в Демьяне не человека, не мужа их внучки. Они видели дверцу. Дверцу в мир льготных путёвок, внеочередных МРТ и коррупционных схем. И теперь эту дверцу требовали открыть нараспашку.

Я почувствовала, как ладонь Демьяна на моём плече стала абсолютно неподвижной, твёрдой, как гранит. Потом раздался тихий, едва уловимый звук — скрежет его зубов. Когда он заговорил, его голос был низким, ровным и настолько холодным, что, казалось, чашки на столе покрылись инеем.

— Ясно, — произнёс он, растягивая слово. — Подытожим. Вам — льготная путёвка в «Барвиху» по липовой справке. Вам обеим — статус VIP-пациентов моей больницы с обходом всех правил. А вам, — его взгляд, как шило, вонзился во Владика, — контракт на поставку сомнительных БАДов и доступ к бюджетным деньгам через моего отца. И всё это — потому что я, по вашему разумению, «пристроил» к себе Алёну. Так?

Они переглянулись, слегка опешив от такой прямой, безжалостной формулировки. Но Зинаида Альбертовна быстро взяла себя в руки.

— Ну, если уж называть вещи своими именами... — пожала она плечами, словно речь шла о пустяке. — Да. Вам это — пара звонков. Нам — решение всех проблем. Мы же семья. Семья должна помогать.

Демьян медленно кивнул. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он смотрел на них так, как смотрел бы на биоматериал под микроскопом — с холодным, клиническим интересом.

— Семья, — повторил он мягко, и в этом слове вдруг зазвенела сталь. — Какая трогательная картина. Жаль, что я в неё не верю. И в вашу «семейность» — тем более.

Он сделал шаг вперёд, и они невольно отпрянули. Его голос, тихий и ровный, рубил пространство, как скальпель.

— А теперь вы слушаете меня очень внимательно. Ваши дебильные требования я выполнять не буду. Вы мне не семья. Вы мне вообще никто. И Алене, кстати, тоже. Ваше здоровье — ваша ответственность. Кому-то звонить и кого-то просить я ни о чём не буду. На приём к врачам — в порядке электронной очереди. Анализы — то же самое. Статус... — он смерил их ледяным взглядом, — тоже мне, королевишны.

Он повернулся к Владику, и его палец, будто указка, замер в воздухе, направленный прямо в него.

— А ты... вообще ни одного контракта в этом городе не получишь. И о твоих «крутых» несертифицированных БАДах я сообщу куда нужно. Для взаимовыгодного сотрудничества.

Владик побледнел, его деловая важность испарилась, как дым.

— Вы... вы не можете... — попыталась было выдохнуть Оксана Юрьевна, но голос её предательски дрогнул.

— Могу, — отрезал Демьян. — Я очень много чего могу. Так что чаепитие закончено. Выход там же, где и вход. Так что задницы свои подняли и вышли нахрен отсюда.

Тут голос подал муж Оксаны Юрьевны, до этого молчавший и хмурый:

— А по вежливее нельзя?

Демьян посмотрел на него, и в его глазах вспыхнули те самые опасные, знакомые мне искры — предвестники бури.

— Я максимально вежливый в данный момент. Ещё раз повторяю — пошли нахрен отсюда. Пока я не начал помогать ногами.

Их сопротивление лопнуло. Под этим взглядом, полным обещания физической боли, они зашевелились, поднялись. Зинаида Альбертовна пошатнулась, и Оксана машинально поддержала её под локоть — жест, в котором не было нежности, только автоматическая констатация общего крушения. Они пошли к выходу, не глядя по сторонам, сгорбленные и внезапно ставшие меньше.

Дверь захлопнулась. Звук был финальным, тяжёлым, как падение крышки гроба. И в тишине, что воцарилась после, я впервые за много лет не почувствовала привычного спазма страха или боли при мысли о них. Вместо этого было странное, лёгкое ощущение... пустоты на том месте, где годами сидела заноза.

Они ушли не просто из квартиры. Они наконец-то ушли из моей жизни. Навсегда. И дверь в прошлое захлопнулась вместе с этой дверью.