Глава 30. Демьян

Пятый час. Пятый чертов час эта операция превратилась в сборку самого кривого в мире конструктора. Человеческое тело — удивительная штука, ломается с душераздирающей креативностью. Проще было бы перечислить, что у этого ублюдка осталось целым. Ресницы, наверное. И то, под вопросом.

Мы с Обуховым копошились в теле — сращивали, скрепляли, ушивали. Над головой, за своим стерильным занавесом, колдовали нейрохирурги. Слышно было, как они перебрасываются короткими, емкими фразами, в которых сквозил тот же самый, что и у меня, профессиональный азарт, смешанный с глухим раздражением. Им там тоже пришлось изрядно попотеть, собирая его мозг, наверное, обратно в черепную коробку.

Жить он будет, — холодно констатировал я где-то на задворках сознания, накладывая шов. Аппаратура вокруг пикала ровно, вытягивая его с того света. А вот ходить... Вряд ли. Скорее всего, только лежать. Максимум — сидеть.

И вот тут во мне поднималась та самая, тёмная половина, что отвечает не за врача, а за мужчину. За того, кто видел глаза Аленки в приёмном покое. Она ликовала. Дико, по-звериному. И тыча воображаемым пальцем в это искалеченное тело на столе, шипела: «Так тебе и надо, сволочь. Возмездие. Получи, распишись».

Возмездие. Да, именно это слово витало в стерильном воздухе операционной. Он получил его в виде встречи с асфальтом и металлом. А у меня... у меня чесались руки. Собственноручно. Просто сделать одно неверное движение. Слишком глубокий разрез. Случайный прокол. Спишут на несовместимые с жизнью повреждения. И никто, никто не догадается. Такая тварь не должна дышать одним воздухом с нормальными людьми. Не должна ходить по земле, которую она осквернила.

Догадаться, что это именно он — темный эпизод из жизни Алены, труда не составило. Мне хватило её реакции. Она не просто застыла — она растворилась, исчезла, оставив после себя только пустую, белую оболочку, из которой сочился леденящий ужас. Так не реагируют на случайного негодяя. Так реагируют на того, кто выскреб душу до дна.

И сейчас, сквозь профессиональный азарт и черную ярость, в мозгу зашевелилась тревога. Глупая, едкая. Наверное, не самой лучшей идеей было отправить её одну домой. Я представил её там, в нашей тихой квартире, в гробовой тишине, наедине со своими демонами, которые сейчас материализовались и лежали тут, на моем операционном столе. Она одна. А что, если... от волнения, от стресса...

Я резко встряхнул головой, заставив себя сосредоточиться на шве. Нельзя. Нельзя даже думать. Но мысль, как заноза, засела глубоко: я здесь, собираю этого подонка по кускам, а моя жена, мой ребёнок — там, без меня.

Ближе к полуночи мы наконец закончили и отправили это в реанимацию. Он напоминал не человека, а мумию, закрученную в бинты, опутанную трубками и проводами, с мерным, шипящим звуком аппарата ИВЛ, дышавшего за него. Ирония судьбы, блин, выворачивающая наизнанку. Человек, который с такой легкостью ломал чужие жизни, теперь отчаянно, на уровне спинного мозга, цеплялся за свою. Каждая клетка его изувеченного тела кричала: «Я хочу жить!». Жаль, свою он хотел, а вот право на жизнь других его, видимо, никогда не волновало.

Стянул с себя халат, шапочку, маску. Весь мокрый насквозь, хоть выжимай. А в операционной, под софитами, и так адская жара, а мы сегодня работали по протоколу усиленной защиты. Почти перед самым разрезом лаборантка, бледная как полотно, принесла нам сюрприз — положительный анализ на ВИЧ. Эх, спасибо, хоть не чума бубонная, хотя….ее то видно. А тут — молчаливая, невидимая подача. Так что работали медленно, с ювелирной, выверенной точностью. Каждое движение — на счету. Потому что не дай бог, один случайный прокол, один порез... А мне как-то не улыбалось жить следующие полгода в хрен пойми каком состоянии и жрать профилактику горстями. Мысль, что из-за этого ублюдка я не смогу обнять Аленку без этой черной тени на душе, заставляла сжимать инструмент так, что пальцы немели.

В своем кабинете я рухнул в кресло, как подкошенный. Голова тяжелая, отяжелевшие веки сами собой закрылись. Не спал. Просто медитировал в потолок, слушая, как кофемашина с натужным урчанием варит мне кофе. Господи, как же домой хочется... Просто прижаться к Аленке, ощутить тепло ее кожи, положить руку на живот и почувствовать, как там шевелится наш Матвей. Единственный островок нормальности в этом еб... в этом сумасшедшем мире.

Аленке, кстати, чиркнул смску: «Все под контролем, не жди, целую». Коротко и ясно. Лишние подробности ей сейчас ни к чему. Но домой пока не поеду. Не могу.

Сижу и жду повторный анализ этого подонка. Вдруг первый — ложно положительный? Бывает же. Иммунка сдала на фоне чудовищной травмы, или организм так среагировал на массированную кровопотерю. Факторов, в общем, до хрена. Но нужно убедиться. На сто процентов. Потому что еще хрен знает, сколько он тут проваляется в коме, а потом, если выкарабкается, на реабилитации. А я, блин, несу ответственность. За всех. За персонал, который с ним контактирует. За санитарок, которые его будут мыть. За себя, в конце концов.

Сделал глоток кофе. Горячая горечь разлилась по телу, но ясности в голову не принесла. Только подчеркнула всю горечь этой ночи. Сижу один в тишине, прислушиваюсь к собственному дыханию и жду вердикта на того, кого сам только что вытащил с того света. И чувствую, как внутри снова поднимается та самая, темная, липкая волна. Волна, которая шепчет: «А может, зря?..»

Дверь в кабинет скрипнула с такой осторожностью, что я понял — кто-то несет дурные вести. Или, в лучшем случае, крайне неприятные. В полумраке, нарушаемом лишь холодным светом монитора, возникла тень Надежды Ивановны.

— Демьян Олегович, тут результат пришел, — её голос был глухим, будто она принесла не бумажку, а похоронную урну.

Я оторвался от стола, за которым сидел, уставившись в одну точку. Голова гудела от усталости и невысказанных мыслей.

— Давайте. Что там?

Она протянула мне один-единственный листок. Бумага была холодной. Я включил настольную лампу, и яркий свет резанул по глазам. Взгляд скользнул по строчкам... и зацепился за заветную аббревиатуру и роковую пометку «положительный».

— Ну, мать твою... — вырвалось у меня тихо, почти беззвучно. Не удивление. Скорее, горькое, циничное подтверждение. Возмездие. Оно нагнало этого ублюдка по полной программе. Казалось, сама вселенная выписывала ему счет за каждую испорченную жизнь. Полный комплект.

Я откинулся на спинку кресла, шурша в пальцах злосчастным листком.

— Надежда Ивановна, предупредите персонал, чтобы с ним работали только в полной экипировке. Перчатки, маски, очки, щитки — всё, что есть. Как с чумным. Анализ в карту я сам прикреплю.

— Хорошо, Демьян Олегович, — кивнула она, и в её глазах читалось то же самое усталое понимание. Она развернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась.

— Мы, кстати, до его близких дозвонились. Отец в другом городе, сказал, утром прилетит.

— Хорошо, — буркнул я, уже мысленно составляя список дел на утро. Ещё один «счастливый» родственник, которому нужно будет всё объяснять.

Дверь закрылась, и я снова остался наедине с гулом ночной больницы и этим листком в руке.

ВИЧ.

Так вот тебе. Прямо по полной программе. И знаете что? Не хрена не жалко! Ни капли! Внутри не шевельнулось ни малейшей тени врачебного сострадания к нему как к пациенту. Только ледяное, удовлетворенное спокойствие. Получил, сука, ровно то, что заслужил.

И тут же, как обухом по голове, другая мысль, от которой кровь буквально стыла в жилах. А Аленка?... Сердце на секунду сжалось. Но нет. Логика, холодная и беспристрастная, тут же включилась. Инкубационный период — полгода. А мы, врачи, кровь сдаем регулярно. У неё всё чисто. Слава богу. Он не успел её этим наградить. Не успел.

Я выдохнул, но облегчения не почувствовал. Потому что теперь вставал другой, куда более мерзкий и сложный вопрос. А знает ли он? Знает ли этот мажорный отброс, что он — ходячая биологическая опасность? И если знал... то скольких ещё он успел «порадовать» этой заразой с тем же садистским удовольствием, с каким когда-то ломал жизни?

Вопрос висел в тихом кабинете тяжёлым, ядовитым облаком. И ответа на него не было.

Ближе к восьми утра, когда я заканчивал вбивать в компьютер последние цифры по вчерашнему цирку, дверь в кабинет скрипнула. Я не поднял головы, думая, что это Надежда Ивановна с утренними отчетами, но почувствовал — это она.

Алена вошла тихо, по-кошачьи. Я дописал последнюю строчку и откинулся в кресле, встретившись с ее взглядом. Темные круги под глазами выдавали бессонную ночь, но сама она держалась с привычным, хрупким упрямством.

— Я думала, ты спишь, — прошептала она, поднимая руку с пластиковым контейнером. — Я тебе завтрак привезла.

Уголок моего рта дрогнул в подобии улыбки. Голос скрипел, будто наждаком по ржавчине.

— Да, поспишь тут. Завтрак — это отлично. Мамонта бы съел. Целиком.

Она поставила контейнер на стол, а я потянулся к кофемашине. Знакомый механизм зашипел и заурчал, наполняя кабинет спасительным ароматом. Пока он работал, я встал, подошел и просто обнял ее, притянув к себе. Она прижалась лбом к моей груди, и мы так постояли несколько секунд — два вымотанных островка в бушующем вокруг море больничного хаоса.

— Все хорошо? — тихо спросил я, уже отпуская ее, но не отдаляясь. Ладонь сама легла на округлившийся, твердый животик. — Как там карапуз?

Она слабо улыбнулась, и в глазах появилось что-то теплое, живое.

— Все отлично, дебоширит. Под утро бушевал сильно, видимо, в футбол играл. За всех разом.

— Шилопоп маленький, — фыркнул я, с нежностью проводя рукой по ее животу. Потом аккуратно подвел ее к своему креслу и усадил. — Садись.

Кофемашина с шипением выдала порцию кофеина. Я взял кружку, отхлебнул обжигающей горечи. Затем открыл контейнер, достал бутерброд и откусил половину, почти не чувствуя вкуса. Тело требовало топлива.

Алена сидела молча, наблюдая за мной. Потом ее голос прозвучал тихо и так неуверенно, что у меня внутри все сжалось.

— Дёма, а он... там как?

Я закончил с бутербродом, отпил еще кофе и посмотрел на нее прямо. Врать или смягчать не было смысла.

— Жить будет. Ходить — нет. Максимум сидеть. Там и позвоночник, и спинной мозг. — Я выдержал паузу, давая ей это переварить. Потом добавил ровно, без интонации, как будто зачитывал анализ: — Ну, и на десерт — вирус иммунодефицита человека.

Ее глаза расширились, в них вспыхнуло неподдельное потрясение.

— Что? ВИЧ? Это... точно?

— Точнее не бывает. Два раза проверили.

Она покачала головой, будто отгоняя назойливую муху, и прошептала:

— И что теперь?

Я пожал плечами, изображая безразличие, которого на самом деле не было. Была лишь усталая, циничная ярость.

— Нечего. Не наша проблема. И уж точно не твоя. — Я посмотрел на нее тверже, входя в режим заведующего и мужа одновременно. — Ты сегодня передаешь своих больных Соколову. И все. Годика на три помашешь отделению ручкой.

Дверь с оглушительным грохотом врезалась в стену, и в кабинет ввалился он. Маевский-старший. Лицо багровое, глаза мутные, дышал тяжело и хрипло, от него за версту несло перегаром и дорогим одеколоном. За ним, как тень, металась Надежда Ивановна, ее обычно невозмутимое лицо было искажено паникой.

— Демьян Олегович, простите, я не смогла... Он как танк...

— Всё нормально, Надежда Ивановна. Идите. — Мой голос прозвучал удивительно ровно и тихо, почти ласково. Она кивнула, бросила на меня полный извинений взгляд и выскользнула, притворив дверь.

Маевский, пошатываясь, обвел кабинет взглядом. Его взгляд скользнул по мне с презрением, а потом зацепился за Алену. И его лицо исказилось ухмылкой, мерзкой до тошноты.

— А-а-а... — сипло протянул он. — Это ты, маленькая сучка... Пристроилась, значит, всё-таки.

Алена замерла, будто ее окатили ледяной водой. Я видел, как побелели ее костяшки, сжимающие край стула.

— Алена, иди пока. Ладно? — сказал я, не отводя от него глаз. — Я потом сам тебя найду.

Она кивнула, механически, и поднялась, стараясь не смотреть в его сторону. Но когда она попыталась пройти к двери, он резко шагнул вперед и схватил ее за руку выше локтя. Я услышал ее тихий, подавленный вскрик.

— А я смотрю, ты неплохо передком поработала, — сипло прошипел он, притягивая ее к себе. Его дыхание окутало ее. — Поплакалась уже, какая ты бедная-несчастная сиротка, которую мой сын изнасиловал? Все мужики такие жалобы любят...

Я не помню, как оказался рядом. Один рывок — и моя рука с такой силой сжала его запястье, что он с матерной руганью разжал пальцы. Я буквально оторвал Алену от него и мягко, но неумолимо отправил за свою спину, к двери.

— Выйди. Закрой дверь, — бросил я ей через плечо, не спуская с него глаз.

Она не заставила себя ждать. Дверь щелкнула.

Маевский, потирая запястье, усмехнулся. Его глаза блестели мутным возбуждением.

— Что, Ярцев, на шлюшек потянуло? Ну и как она в постели? Говорят, тихие — самые громкие. А вот мой сын, между прочим, не очень доволен остался. Говорил, дерется, как кошка...

В висках застучал молот. Кровь ударила в голову с такой силой, что поле зрения сузилось до его самодовольной, пьяной рожи. Я схватил его за лацканы дорогого пиджака, притянул к себе так, что он захрипел. Очень. Очень хотелось вмазать.

Но я лишь пригвоздил его к месту своим взглядом.

— Рот свой закрой, пьяное быдло, — прошипел я так тихо, что он на мгновение замер. — А то вылетишь у меня через окно. Проверим, крепче ли твой череп, чем у твоего отродья.

Он попытался вырваться, но моя хватка была железной.

— Да ты хоть знаешь, с кем разговариваешь, сопляк?! — проревел он, брызгая слюной. — Я тебя по стенке размажу! В пыль!

— Рискни здоровьем, — парировал я с ледяной усмешкой. — С радостью тебе выпишу место рядом с твоим ублюдком.

Я с силой отпихнул его. Он, не ожидая такого, грузно плюхнулся на мой диван, сбив дыхание.

— Если все-таки хочешь узнать о сыне, а не только слюни разбрызгивать, — продолжал я, глядя на него сверху вниз, — то слушай. У него тяжелая травма позвоночника. Поврежден спинной мозг. Обе ноги сломаны. В голове удалили гематому. Сейчас он в коме, в реанимации. Угрозы жизни, на твое счастье, нет. Всё остальное — от него зависит. И от того, какие деньги ты в него вольешь на реабилитацию. Впрочем, это уже твои проблемы.

Я сделал шаг к двери, давая понять, что разговор окончен.

— Пущу в реанимацию, когда трезвым придешь. А сейчас — катись отсюда. Пока я вежливый.

Маевский с трудом поднялся с дивана, его лицо искажалось уже не пьяной, а чистой, животной злобой. Он отряхнул пиджак, будто испачкался о мою мебель, и сделал шаг ко мне, тыча пальцем в воздух.

— Понял я тебя, Ярцев. Хорошо понял. — Его голос был сиплым и полным ненависти. — Ты ещё пожалеешь. Считай, что ты только что поставил крест на своей карьере. И на карьере этой суки, теперь то я уж доведу дело до конца.

Он плюнул на пол, прямо перед моими ногами, развернулся и, всё так же пошатываясь, вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

Я не двинулся с места, слушая, как его шаги удаляются по коридору. Только когда они затихли, я медленно подошёл к окну, распахнул его настежь и сделал глубокий вдох, впуская в легкие холодный утренний воздух.

Господи, как же воняло перегаром. Так, что блевать охота.

Что сынок, что папаша... И что, сука, характерно, уверены в своей правоте, — пронеслось у меня в голове с едкой, циничной горечью. — Два сапога пара. Один — насильник-неудачник, второй — алкоголик с манией величия. И оба свято верят, что весь мир им что-то должен.

Я высунулся в окно, чувствуя, как ветер остужает разгоряченное лицо.

«Крест на карьере». Ха. Ха. Три раза ха. — Я мысленно представил его красную, самодовольную рожу и усмехнулся. — Попытайся, урод. Мне мой отец не зря говорил: «Дем, если на тебя лает собака, не опускайся до её уровня. Просто сделай прививку от бешенства и иди дальше». Твои укусы для меня — как комариные. Надоедливо, но не смертельно.

Я ещё постоял у окна, давая себе успокоиться, давая нервам остыть. Потом повернулся, глядя на пустой диван, где только что сидела эта гнида.

Нет, старик, крест ты поставил не на моей карьере. Ты только что подписал себе и своему сыну приговор. Полный и безоговорочный. И я прослежу, чтобы его исполнили по всей строгости. Без скидок на связи и деньги.