Глава 5. Алёна

Первый день был позади.

Я сидела на подоконнике своей крошечной кухни, обняв колени, и прокручивала в голове каждую деталь прошедших часов. Как будто боялась упустить хоть одну мелочь. С самого утра меня бросили в бой, без предупреждений и времени на раскачку. И, судя по всему, многие ожидали провала. Но провала не произошло.

После первой операции хотелось достать телефон, набрать номер и сказать: «Я справилась». Сказать, что всё получилось, что первая операция в качестве врача — сделана, завершена, и пациент жив. Но позвонить было некому. Вся моя семья осталась там, на заснеженной трассе, тринадцать лет назад.

Я закрыла глаза и вдохнула поглубже. В горле стоял ком, но слёз не было — за эти годы они будто высохли.

Весь день Ярцев ходил за мной словно тень. Нет, не мешал, не перебивал — просто следил, контролировал каждый мой шаг. Диагнозы я ставила сама, назначения делала сама, но ощущение, что он стоит за спиной и в любой момент может поправить или развернуть, не отпускало ни на секунду. Его взгляд был постоянным экзаменом.

Анестезиолог Алёшин… он отчаянно пытался познакомиться поближе, то шутками, то неловкими попытками пригласить куда-то. Но всё это разбивалось о мою холодную решимость. Я пришла сюда работать, а не заводить романы. Пусть сколько угодно обижается на молчание — мне всё равно.

Коллектив… в целом оказался неплохим. Врачи приняли спокойно, без лишнего скепсиса. Младший персонал пока присматривался, словно проверял: кто я и чего стою. Но самое главное — я не ударила в грязь лицом. Я выдержала. Я не подвела себя. И не подвела Семёнова, который вложил в меня всё, что мог.

С остальным как-нибудь справлюсь. Должна.

Я прижалась лбом к холодному стеклу и посмотрела на огни города. Где-то там, за окнами, продолжалась жизнь: люди смеялись, гуляли, встречались. А у меня только одно чувство — я наконец сделала первый шаг туда, куда шла все эти годы.

И назад дороги нет.

Так пролетели первые недели. Сначала за мной ещё присматривали — как за первоклассницей, которую выпускают из класса в коридор. Но постепенно контроль ослаб, и я почувствовала, что меня отпустили в свободное плавание. Теперь я была частью графика дежурств: дневные смены перемежались с суточными. Да-да, существуют ещё такие больницы, где врач работает по двадцать четыре часа.

Жизнь постепенно входила в колею. Пациенты, вызовы, операции. Всё то, ради чего я сюда пришла.

И когда я уже решила, что интерес коллег к моей персоне угас, случилось то, чего я точно не ожидала.

Начались… подкаты.

Причём не только от мужской части нашего отделения. Словно по сигналу, начали приходить медбратья, санитары, врачи из соседних корпусов, и даже пара заведующих. И все как один приносили… сладкое.

Гора на моём столе росла в геометрической прогрессии. «Милка», «Рафаэлло», «Киндер-сюрпризы». Эклеры, коробки пирожных, один особо креативный санитар притащил целый домашний торт, а заведующий кардиологическим отделением явился с гордой пирамидой из «Ferrero Rocher».

И каждый раз — отказ. Без исключений.

Я ловила себя на мысли, что будто оказалась в каком-то фильме, где друг советует главному герою купить килограмм шоколадных конфет, потому что «маленькие любят сладкое». Вероятно, эта идея гуляла по мужскому коллективному сознанию и почему-то воплотилась именно на мне.

Конечно, сладкое я люблю. Но не в таких промышленных масштабах. Поэтому почти всё принесённое мигом перекочёвывало либо к коллегам, либо к медсёстрам. Последние, правда, были «благодарны» с той самой натянутой улыбкой, за которой чувствуется раздражение: вроде спасибо, но в глазах читается «тоже мне, благодетельница».

После десятого, может быть одиннадцатого отказа, история обрела новый виток. За мной закрепилось прозвище.

«Ледяная королева».

Не в лицо, конечно. Но достаточно громко, чтобы я услышала, как это шепчут в коридоре.

Ирония заключалась в том, что дали его мне именно те самые медсёстры, которых я по доброте душевной угощала шоколадом и тортами.

Я усмехнулась.

Что ж, королева так королева. Уж лучше так, чем быть девочкой, которую обсуждают за спиной с ухмылкой и намёками.

Но самыми настырными оказались братья-близнецы. Они буквально не давали мне прохода. Стоило войти в ординаторскую, как они тут же прилипали и начиналось:

— Ну что же вы, Алёна Александровна, совсем никуда не ходите? Мы с братом знаем одну чудесную кофейню, там шикарный «Наполеон». Может быть, сходим после смены?

Второй брат шёл ещё дальше:

— А может, перейдём на «ты»? Можно обращаться просто Алёна?

Я уже открыла рот, чтобы ответить, как вдруг за спиной раздалось громкое:

— Нельзя!

Я обернулась — и застыла. В дверях стоял Ярцев собственной персоной. Взгляд его был таким, что мне вдруг показалось, что он разозлился на меня. Но нет. Досталось вовсе не мне.

— Значит так, братья по разуму с хроническим спермотоксикозом, — голос у него был спокойный, но от этого только страшнее. — Руки в ноги — марш на отделение. С этого дня вы разжалованы в санитары. На неделю. Увижу ещё раз в ординаторской — перераспределю в морг. Всё ясно?

Близнецы синхронно кивнули, побледнели и исчезли так быстро, словно их и не было.

Когда дверь за ними закрылась, я поймала себя на том, что выдохнула облегчённо и слишком заметно.

Но именно этот эпизод породил новую волну слухов.

Я услышала их ночью, случайно проходя мимо сестринской. Там «очень тихо» разговаривали. Тихо настолько, что было слышно каждое слово.

— Ну что, девочки, как вам наша новенькая? Мужики-то, гляньте, хвосты свои распушили, прямо строем пошли.

— Ага, — отозвался другой голос. — И нам вроде как с барского плеча отстегнула провианта.

— Слушайте, — вмешалась третья, — а она хоть кому-нибудь ответила согласием?

— Не-а. Всех послала.

— Ну а зачем ей какой-то медбрат или санитар? Выберет кого по статуснее.

— Дак вроде и заведующие были. Этот приходил… Симонов из кардиологии. Сказала «спасибо» и ушла.

— А наш-то… — протянула первая. — Дракоша Олегович! Вступился за неё на днях, когда близнецы её окучивали.

— Да ладно?!

— Да-да! Разжаловал их до санитаров. На неделю.

— Ну всё ясно, — хмыкнула одна. — Он поди тоже на неё глаз положил.

— А что у них с Дианой, кстати? Всё? Разошлись?

— Вроде того. Но Диана отрицает.

— Ещё бы! Кто такого мужика отпустит? За него замуж выйти — это как джекпот в лотерею сорвать. Отец — главврач, сам — заведующий, квартира в новом ЖК, машина прямо из салона, дважды в год отдых в тёплых странах и, между прочим, пакет акций в компании деда. Считай, упакован по самое не хочу. Какая нормальная откажется?

— Да-а-а… девочки, — протянул чей-то голос, — чую, «Санта-Барбара» нас ждёт: Ярцев, Солнцева и новенькая.

— Угу, — отозвалась первая. — Она как посмотрит — сразу обогреватель обнять хочется.

Смех раздался в полголоса, звонкий, злой.

Я стояла у двери и чувствовала, как внутри всё холодеет. Ирония в том, что я никому не отвечала согласием, никого не подпускала ближе, а вокруг меня уже сплетали целую легенду.

Иногда так и хочется сказать: «А вы наденьте мою обувь и попробуйте пройти мой путь». Попробуйте жить, когда ты одна в целом мире. Когда даже поплакать в жилетку некому. Когда над тобой издеваются, ломают, применяют силу, а ты можешь только сжать зубы и выстоять.

Попробуйте каждый день ждать подвоха или удара от встречного, потому что так было всегда. Попробуйте выжить после того, как тебя выбросили на обочину жизни — и не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова.

Я не ледяная.

Я просто научилась не обжигаться.

Так пролетел первый месяц работы. Почти незаметно. Я словно растворилась в графике и в стенах отделения, будто стала частью этого вечного круговорота. И за эти недели я прожила десяток чужих жизней: каждый пациент приносил в мою голову и сердце свой мир — боль, страх, надежду. Я ещё не настолько выгорела, чтобы перестать сочувствовать людям, и каждое их «спасите» отзывалось во мне эхом.

Ритм работы меня не пугал. Я достаточно быстро влилась в этот бешеный вихрь: днём — приём, консультации, перевязки, ночью — экстренные операции, а если вдруг выпадали редкие полчаса тишины, то они уходили не на отдых, а на заполнение бесконечных карт и отчётов. Такая вот врачебная доля: вместо сна — бумажная рутина.

За месяц я успела получше рассмотреть своих коллег. Все они оказались абсолютно разными.

Артём… Артём — это ходячий каламбур. У него шутки сыпались так же естественно, как дыхание, будто он просто не умел говорить иначе. Но за этим балагурством скрывался настоящий профессионал: внимательный, чёткий, собранный в критические минуты. Недаром некоторые реанимационные сестры буквально молились на него. Или хотя бы строили ему глазки при каждой встрече.

Даниил Соколов — полная противоположность. Тихий, сонный, будто жизнь проходит мимо него сквозь полуприкрытые веки. Но стоило ему войти в операционную — и это был уже другой человек. Сосредоточенный, холодный, собранный до предела. Казалось, он меняется вместе с надетой маской и перчатками.

Михаил Обухов, травматолог, педант до кончиков пальцев. Его всегда можно было узнать по идеально выглаженному халату, аккуратно подшитым манжетам и стопкам ровно сложенных карт на столе. Операции он описывал с каким-то почти детским азартом, называя пациентов «своими конструкторами». Он действительно собирал людей заново — кости, суставы, связки. Для него это было искусством, и я понимала, что он получает от этого настоящее удовольствие.

А близнецы… ну, близнецы были близнецами. Похоже, они родились исключительно для того, чтобы испытывать нервы коллег. Вечно что-то путают, вечно оказываются не там, где должны. Но именно благодаря их выходкам отделение жило в постоянном напряжении — и, наверное, без этого было бы слишком тихо.

Ну и, конечно же, Ярцев.

Описать его одной фразой невозможно. Характер у него действительно огненный — это я успела заметить на собственном опыте. За месяц я видела его разным: спокойным и даже ироничным, когда он в хорошем настроении, резким и нервным, если работа шла наперекосяк, и бушующим по-настоящему, когда терпение заканчивалось.

Однажды утром близнецы умудрились выписать пациента с переломом ребра, решив, что это «всего лишь невралгия». Благо, мужчина далеко не ушёл — его перехватили уже у крыльца. Ярцев орал так, что стены дрожали, а проходящие мимо санитарки крестились. Он грозился разобрать этих двоих на запчасти прямо на месте и без анестезии. Я в тот момент поняла: его прозвище «Дракон Олегович» придумали не зря.

Внешне он, конечно, привлекателен. Отрицать это — глупо. Высокий, сильный, уверенный в себе, с тем самым мужским обаянием, которое замечаешь, даже если стараешься отвести взгляд. Возможно, в другой жизни он бы мог мне понравиться.

Но это — не та жизнь.